Непокорная для шейха (СИ)

— Отпусти, — тихо говорит она. Боль прошивает тело раскаленной иглой еще до того, как я понимаю, что она обращается к Вадиму. Отводит его руки и делает шаг вперед.

Я жду слов. Все равно, каких — что наполнят меня счастьем и смыслом жизни, или теми, что уничтожат навсегда. Сожгут заживо без всякого бензина. Но Кира молчит.

Осторожно идет мне навстречу. Глаза широко открыты, слезы капают на серую ткань толстовки. Тишина. Молчание, в котором таится тысяча слов.

Силы покидают ее в шаге от меня. Я едва успеваю вытянуть руки, чтобы подхватить.

Пистолет падает на пол. Инстинкты не спят — бросаю предупреждающий взгляд на Вадима, но он лишь кивает, даже не думая о том, чтобы подобрать оружие.

Он уже не будет стрелять. Не при ней. А если Кира озвучит мой приговор, я не стану ему мешать.

Прижимаю к себе. Чувствую тепло кожи, запах ее волос, стук сердца. Никогда мы еще не были так близки, как здесь и сейчас, в этот самый миг.

И она не произносит ни слова. Только крепче прижимается, рубашка намокает от усилившихся слез.

Судорожно выдохнув, стараясь контролировать мощь своих объятий, осыпаю ее лоб и волосы поцелуями.

Внутри смертельная пустыня содрогается под рокотом грома и падением тяжелых капель долгожданного дождя. Сухой песок жадно впитывает животворительную влагу, сухие семена прирастают в тот же миг, выпуская сочные зеленые побеги. Я даже не отдаю себе отчета, что такие же слезы катятся по моему лицу, падая на склоненную к груди голову Киры.

— Домой? — поморщившись от боли в плече, резюмирует Вадим.

На его губах улыбка смирения и признания единственно правильного варианта. Как будто не было всего этого ужаса и дыхания смерти, витающего над нашими с ним головами.

Киваю. Подхватываю Киру на руки. Оставив позади холодные серые стены, мы выходим прочь, в осеннюю прохладу посреди заброшенной промзоны.

Я не хочу думать, что будет дальше. Хочу только верить в то, что ни Виктория, ни ее муж больше не посмеют чинить нам с моей любимой женщиной никаких препятствий…

Эмир Давуд Аль-Махаби в глубине души прекрасно понимал, что его дни сочтены.

По ночам дыхание смерти неотступно преследовало его. И если поначалу он с переменным успехом убегал в затяжные сны, видел райские сады и нежных гурий, то в последнее время часто вскакивал от осязаемого жара адского пламени.

Молитвы не спасали. Сердце уже билось на пределе сил, отмеряя время до своей окончательной остановки. Ужас перед неизбежностью постепенно стал почти родным, неизбежным.

Он прожил величественную жизнь.