Несбывшаяся жизнь. Книга первая

– А я пряники привез, – обрадовался Лешка, – и пирожки мамкины! Мамка вам напекла, с чем – не знаю, она укладывала.

– Разберемся, – устало и обреченно бросила Лиза. – Переодевайся и приходи, жду тебя на кухне.

Лиза поставила чайник и встала у окна.

В окнах напротив мигали елочные гирлянды. По улице, подняв воротники, спешили по своим делам прохожие – забегали в магазины в последней надежде отхватить что-то ценное. Кому-то везло, и тогда они выскакивали с кульками и бежали дальше – домой, домой… Завтра ведь Новый год.

Наконец засвистел чайник, и, вздрогнув, Лиза принялась накрывать на стол. Чашки, блюдца, ложки. Колбаса и сыр, свежий хлеб, масло.

«Наверняка Лешка проголодался с дороги. Да и мне не мешает поесть, весь день в бегах… На работе схватила пару печенек, чаю глотнула и дальше… А ведь сейчас надо питаться. Господи, – терзалась Лиза, – с этими дурацкими Лешкиными валенками забыла, что к пяти надо было в парикмахерскую, теперь прически не будет. Ну и черт с ней, какая прическа – с тулупом на табуретке!»

Кинув заварку в маленький чайник, налила кипятку.

– Аня, Мария! – крикнула она. – Идите пить чай!

Она зашла в комнату.

Он сидел на стуле. Напряженный, застывший, с прямой, словно деревянной спиной и ровно сложенными на коленях руками. Аккуратно причесанный, в новой фланелевой рубахе – клетчатой, застегнутой на все пуговицы. В привезенных из дома тапках. Печальный и обреченный.

У Лизы дрогнуло сердце.

Но тут она принюхалась и поморщилась:

– Что-то разбилось? Чем так воняет?

Пахло в комнате невыносимо.

У Лешки задрожали руки.

Не подходит, не вписывается.

Дышать тяжело. Вроде и потолки высокие, и окна будь здоров – а душно, на воздух охота. На простор, в лес, на берег, в поле.

И к городу этому он не подходит: плохо ему, неуютно и тошно. Шныряют все, несутся, как будто что-то украли и вот-вот собьют друг друга, – и ведь не остановятся, дальше побегут…

И машин много. Столько машин, что ему – мужику и шоферу – страшно становится: как они от них уворачиваются? И воняет ужасно – гарью, выхлопом, и чем здесь дышать?

Вроде огромный город, а тесно.

Не сможет здесь Лешка. Задохнется. Даже с ней, даже ради нее. Бежать, чтобы больше не позориться, чтобы она над ним не смеялась, что он пентюх деревенский, неловкий.

И дочку ее, соплюху эту, он побаивается, и бабку. Но дочку, кажется, больше…

А раньше ничего не боялся – ни реки, ни леса, ни самой тяжелой работы, ни шпаны, ни начальства.