Пожимаю плечами и отвожу глаза, а что я могу ему еще сказать? Подтвердить? Так он и сам все знает, вопреки расхожему мнению, что руководители страны заблуждались насчет Гитлера, могу точно утверждать, что ничего подобного. Просто когда минули последние сроки нападения на Советский Союз, все облегченно вздохнули, подарен еще один год передышки, а оно оказалось, что нет. А шок первых дней войны был от того, что наши планы отпора врагу полетели ко всем чертям, и вместо «могучим ударом на чужой территории», получилось… то, что получилось.
И просчетов здесь много, даже если мне поверят, в чем сильно сомневаюсь, ничего уже не исправить, просто по тому, что не понимали, как надо воевать, ведь армия казалось такой сильной. Она и была сильной, только силу ее использовали неправильно, неграмотно. Но об этом я Громову ничего не скажу, он меня просто не поймет, хотя и вынужден признать его разумность, по сравнению с другими. Вот когда он переживет со всеми горечь поражений, тогда можно будет поговорить, но это будет как всегда уже поздно.
И не любят у нас вещателей, вон Смушкевич не скрывал своего отношения к Гитлеру, и был прав, и где он оказался в октябре?
— Понятно, — протянул комбриг, правильно истолковав мое молчание, — боишься прямо сказать? Правильно боишься. Ладно, не буду тебя больше пытать, делай свое дело, аварийность у вас в училище по сравнению с другими минимальна, в этом претензий никаких, а твои начинания я поддержу."
"На этом и закончилась наша беседа, Громов действительно поддержал мои методы учебы перед начальством, и даже посоветовал больше уделять внимания практической подготовки курсантов, хотя куда уж больше и так на сегодняшний день они имеют около шестидесяти часов налета, к лету налетают еще шестьдесят.
Сто двадцать часов да еще с тренажерами, это не баран чихнул, это считай уже полноценный летчик-истребитель будет, тем более, что и тактикой современного боя он будет владеть. Жаль, что мне самому не удается набирать летные часы так, как бы я хотел, все же не удается как прежде выкраивать времени на полеты не по программе.
Но не все было так безоблачно в работе комиссии, пятерых курсантов пришлось отчислить, оказывается у них неподобающее происхождение, пятно на биографии — один из родственников оказался репрессирован. А в авиации могли служить только люди беззаветно преданные коммунистическим идеалам и без наличия врагов советской власти среди родственников. Такие вот дела.
