Неверный муж моей подруги

— Нам обоим надо проветрить голову.

— Полиция будет другого мнения.

— Разберусь, — коротко бросил он, разгоняясь по бетонному подземелью так, словно собрался участвовать в гонках на заброшенном аэродроме. У шлагбаума на выезде «лексус» затормозил с резким визгом шин.

Надо было что-то сказать, остановить его. Но в тот момент мне тоже нужно было проветрить голову. И тоже нужна была эта дерганая гонка по московским проспектам, летящие в лицо огни, свист холодного ветра из приоткрытого окна и пустота внутри, которая расползалась, как огонь, пожирающий бумагу, с каждым километром дороги, стелющейся под колеса машины.

Герман затормозил на набережной, кажется, нарушив еще парочку правил, вышел из машины, оставив дверцу открытой, и я выбралась следом за ним. Ледяной ветер с Москва-реки выдул остатки истерики, и я просто подошла и встала рядом, глядя на черную поверхность воды, на которой огненными всполохами дрожали отражения оранжевых фонарей на мосту.

Я потянулась к его руке, нащупала холодные пальцы, сжала их.

— Ты замерзла, — сказал Герман. — У тебя есть перчатки?

Он подождал несколько секунд, но я не двигалась с места.

Пришлось вернуться в машину, где осталась сумка.

Я залезла в нее — и в руки мне выпал телефон, на светящемся экране которого висел десяток пропущенных от Зои, несколько десятков от Игоря и россыпь сообщений во всех возможных мессенджерах.

А еще я увидела время.

Тогда. А если бы случилось?

Как-то в детстве, когда мне было семь или восемь лет, родители ушли на взрослую вечеринку, велев мне закрыть дверь и ложиться спать.

Я была очень ответственной и самостоятельной девочкой, поэтому заперла дверь не только на замок, но и на засов, который можно открыть только изнутри.

Родители вернулись глубоко ночью и не смогли попасть в квартиру. Они случали, звонили, кричали, но я не просыпалась.

В конце концов дверь помог взломать сосед дядя Андрей с болгаркой и кувалдой.

Меня выволокли из постели и зачем-то заставили в одних трусах подметать отколовшуюся штукатурку.

Я была сонная, ничего не понимающая, и от криков, звенящих в ушах, совсем ничего не соображала. Помню только затапливающий все ужас и чувство вины вперемешку с недоумением — как такое могло со мной случиться? Ведь судя по крикам, произошло что-то чудовищное, невообразимо страшное, а я не делала ничего, чтобы это случилось.

Сознательно — не делала.