Такие, что у меня волосы на затылке шевелятся. Говорю себе: это от ужаса, я просто в панике! Но обман не лезет в глотку.
Три дня я себя накручивала, мучилась неизвестностью, и вот теперь мы на расстоянии метра друг от друга, и я чувствую тотальную усталость: за себя бы я так не боялась, но Алим… мое самое слабое место, мое сердечко — все в нем.
— Я не претендую с предъявой. Не с того начал, закипело. Сказал лишнего. Но прошу дать мне видеться с сыном.
Прошу?
Мирасов просит.
От удивления я даже кусочек утки проглотила, не прожевав, вытираю рот и пальцы.
— Тебе дети были не нужны, — напоминаю. — Что изменилось?
— Все. Жизнь иногда ломает хребет. За чертой понимаешь, что важное, что шелуха, а чего в проебанной жизни просто нет.
От его слов у меня на глаза наворачивается что-то. Наверное, от выпитого вина размазывает… Или снежинка в глаз попала. Или просто я уже подмерзла сидеть, поэтому носом в салфетку шмыгаю.
— Насколько?
— Что?
— Насколько тебе нужен сын?
Не отрицаю.
Глупости… Так глупо отрицать, когда они сильно похожи…
— На час-два? На день? На неделю поиграться? На две? А потом… Потом себе новую игрушку найдешь, и Алим останется один.
— Не останется. Клянусь, не останется, — Мирасов присаживается поближе. — Послушай!
— Осторожнее!
Но он уже присел задом на пакет с уткой, а она жирненькая, и Расул своим задом угодил прямо в застывший сок с жирком, растекшийся по пакету.
— Блин, я же сказала, что надо осторожнее, чего ты такой неуклюжий?!
— Здесь что?
— Утка, блин.
Я ела утку.
— На улице?
— Выкинуть хотела. Жалко стало, поела немного. Что? — нервничаю, столкнувшись взглядом с глазами Мирасова.
Они полны удивления и какого-то смущения. Расул отводит взгляд первым.
— Ничего. Так что насчет сына, Саш?
— Ничего, Мирасов. Ничего насчет сына. Не верю я тебе, понял? С тобой, как на американских горках. Взлет и падение. Больно. Я уже на них каталась и не могу позволить тебе прихотью разбить сердце моему сыну! Тебе сегодня надо, до усрачки, до звездочек, а завтра… завтра пошла на хрен и храни ноги в тепле!
Мирасов скрипит зубами.
— Обвинения… справедливые, — говорит хрипло, голос корежит. — Но сейчас иначе все. И с сыном я так не поступлю."
"— Нарисовался, отец-молодец. Когда все самое трудное и сложное позади, когда ночами не спишь, потому что у него зубки, а потом на энергетиках ебашишь работу. Когда не знаешь, от чего, блин, у него живот твердый.
