Невеста Моцарта

А ты хочешь построить дело на чём? Опорочить коллег, а ещё хуже — вышестоящее руководство, к которому как раз и тянутся твои ниточки? Ир, — встряхнул я её за плечи, — ты очень талантливая. Умная, сильная, целеустремлённая. У тебя ещё будет много дел, моя великая и ужасная прокураторша. Громких, сложных, резонансных. Но в них твои подчинённые и соратники будут героями. Доблестными рыцарями, стоящими на страже закона. Вот такими делами ты заявишь о себе и запомнишься.

— Моцарт, — моргнула она, когда я её снова встряхнул.

 — Ты же знаешь, что я тебя люблю?

— Ты только что сама ответила на свой вопрос.

— А я всё равно тебя люблю.

Она дошла до лавочки. Села. И, откинувшись к спинке, подставила лицо солнцу.

— Это откуда? — сел я рядом.

— Спроси у своей школьницы, она наверняка знает, — выдохнула будущий прокурор города.

Где-то в кустах зачирикали воробьи, видимо, над выброшенным мной боярышником. День был тёплый, но уже так зримо чувствовалось приближение осени: по желтеющим листьям, засыпавшим дорожки, по холодному дыханию с реки, по смятой траве, что словно устала стоять прямо и клонилась к земле.

По запаху грибов и сырости.

Зримое дыхание осени. И незримое дыхание перемен.

Мы могли бы молчать вечность, сидя рядом на одной лавочке. Каждый думал о своём. И каждый думал о чём-то, что нас связывало. Но Иркин телефон разрушил эту идиллию.

«Началось!» — было написано на её лице, когда Ирина Борисовна прочитала сообщение. Заявление об отставке действующего прокурора обнародовали.

Она резко выдохнула, словно готовясь к бою.

И вдруг полезла в карман:

— Я принесла тебе подарок, Моцарт.

Я уставился на старый, слегка мятый и пожелтевший чёрно-белый снимок.

— Это же… — всматривался я в лица. Молодые, почти неузнаваемые лица.

— Как много порой может сказать одна, сделанная случайно фотография, правда? — хмыкнула она.

Я не мог с ней не согласиться. Стоп-кадр прошлого. Счастливые лица. Всё ещё впереди… Всё ещё будет…

Стояли, обнявшись за плечи, ещё закадычные друзья, а не заклятые враги: Лука и Давыд, с чубами, высвеченными солнцем, а может, пергидролем, по моде девяностых.

В сторонке, словно насрав в штаны, мялся совсем юный и лохматый Ильдарчик Сагитов, пуча большие печальные глаза на Марго. Но Марго, красивая, тонкая, звонкая, строила глазки совсем не ему. И даже не Луке. А парню в белой рубашке с закатанными рукавами, что возвышался над остальными чуть не на голову. Я словно видел его не первый раз, но, хоть убей, не узнавал.