Невеста Моцарта

Но никогда не обсуждал со мной свои чувства.

Впрочем, о том, что происходит тоже помалкивал. Хотя я точно видела по его хмурым бровям и напряжённым желвакам, слышала по гневному тону и матам, что неслись из-за закрытых дверей в телефон, что не всё гладко. Со мной из своих текущих дел он говорил только о подготовке к свадьбе, приёмах, что мы посещали, и… об Антоне.

Нет, мне безумно нравились наши новые отношения с Моцартом. Но всё то время, когда его не было рядом, со мной был Антон, которого, зуб даю, Мо подсовывал намеренно.

Хоть это было лишне. С Бринном мне и так было интересно. Легко, комфортно, непринуждённо. Весело. Я сама старалась делиться с ним каждой новостью и видеться чаще. А с того дня, как узнала, что его фамилия Бринн, я его даже Антон почти перестала называть. Он стал Бринн. И сейчас, когда я словно застряла с Моцартом на нейтральной полосе, Бринн был нужен мне как никогда.

К счастью, мы уже перешли на тот уровень откровенности, когда стали обсуждать очень интимные темы. У нас появились даже свои секреты, очень личные.

Но чёртов Моцарт как та собака на сене: и сам не ам, и другим не дам, всё портил.

Особенно своими вопросами:

— А девушки у него были? Или этот ботаник ещё девственник? Ты спросила? Почему нет? А сколько? А сколько ему было лет, когда случился его первый сексуальный опыт?

— Может, ты сам будешь с ним встречаться? — не выдержала я. — И заодно обсудишь с кем лучше лишаться девственности и когда.

— Не, я не могу, я же научу его плохому. Или что-нибудь сломаю нечаянно.

А он твой парень, — коварно улыбался Мо, — он должен быть хорошим и… целым.

— Он мне не парень. Мы друзья, — в сотый раз, сцепив зубы, рычала я.

— Не понял. Ты же сама сказала, что будешь с ним встречаться.

— Нет, это ты сказал, что он тебе нравится больше, чем Артур.

А что ещё я могла возразить? Спорить с Моцартом было бесполезно, если он так решил. Чёртов мазохист мне усердно навяливал Антона в бойфренды, хотя явно бесился, когда видел нас вместе, пусть вида и не показывал.

Мы оба с Антоном это понимали. И стали близки именно потому, что это обсуждали. Я страдала, что Моцарту совсем не нравлюсь, Бринн успокаивал, что это не так. И, может быть, я не стала бы так отчаянно сопротивлялась давлению Моцарта, и хоть для вида изобразила, что увлечена Антоном: пусть наслаждается, упивается своей ревностью, если она ему так нужна. Но, кроме того, что в моём сердце Моцарт всё равно был один, на то были и другие причины, почему я так не делала.