Невеста Моцарта

Дядя Ильдар шумно выдохнул, обдав меня тяжёлым дыханьем, и боком навалившись на стол, снова стал перебирать пустые бутылки.

И вроде всё казалось честно и законно в этой сделке, но меня так и не оставили сомненья, что за этим тоже не стоит Моцарт. Что-то не отпускало. Беспокоило. Зудело. Очень уж красиво всё складывалось. Что подвернулся это особняк именно моему отцу, и именно в то время, когда в его жизни возник кризис. А как иначе назвать желание честного интеллигентного человека ввязаться в аферу с антиквариатом?

И тут я ещё кое-что вспомнила.

— Скажите, дядя Ильдар, а то дело, связанное с подделкой предметов искусства, что вы расследовали, когда познакомились с мамой, вы помните его?

Он обернулся, «выжимая» в стакан очередную бутылку и гнусно усмехнулся:

— Я каждое своё дело помню, солнышко. И даже часть чужих, как, например, то, где твой драгоценный жених чуть не до смерти истерзал девчонку. Он, конечно, постарался такое забыть, но я не забыл…

Проклятье! Ну какой теперь антиквариат, теперь я не могла не спросить:

— Совсем ещё ссыкуху, не старше тебя.

И вроде как был он тогда не в себе, только жену с ребёнком похоронил, и уже полгорода залил кровью: из банды Дывыдовской один Давыд и остался да два его самых отъявленных головореза. Но девчонка-то была ни при чём. Она у него, знаешь, как сучонка жила: полы мыла, стирала, жрать готовила. Придёт твой Мо, выебет её, по роже даст, чтобы под ногами не путалась, нажрётся как свинья и спать.

И я точно знала, что трезвый дядя Ильдар никогда не выражался бы при мне такими словами, но сейчас, пьяный… Я отчаянно не желала этого слышать и верить его словам, но невольно затаила дыхание.

— Она вроде как бежать хотела, эта Настя, да было бы куда. Однажды даже попыталась. Он её неделю искал, но нашёл. Приволок назад. Избил до полусмерти, на ней живого места не осталось. Изнасиловал так, что своей елдой и рот порвал, и задницу. Что ты кривишься? Не нравится? — усмехнулся он. — А ты думаешь он всегда был такой бритенький, гладенький и чистенький как варёное яичко? Выродок бандитский твой Моцарт! Каким боком к свету ни поверни, чёрен, не отбелишь.

Сломали его тогда, когда жену беременную убили, — брезгливо оскалил дядя Ильдар жёлтые зубы. — И никуда ярость его не делись. Вот тут сидит, — постучал он себя по груди. — Внутри. Лютый зверь твой Моцарт.

— Мой Моцарт?! Мой?! — подскочила я. Хотелось пнуть что-нибудь, разбить, заорать.