Невеста Моцарта

А Антоха испуганно оглянулся:

— А Женька где? Вертолёт же до сих пор здесь.

— У нас что один вертолёт? — развернул я его за плечо, чтобы не привлекал внимание. — Не сомневайся, невеста будет точно в срок.

Мы прошли по широкому проходу, с двух сторон от которого сидели, стояли и шумели в радостном возбуждении гости. И остановились чуть пониже площадки «алтаря», как упрямо называла Ксения возвышение с цветочной аркой, за которой ненавязчиво шумела вода стены искусственного водопада.

Я развернулся лицом к проходу.

И невольно прищурился от ослепившего света. Даже головой дёрнул. Чёрт! Мало того, что вспышки фотоаппаратов слепят, какого хера никто не подумал, что солнце в это время дня под таким углом, что лучи будут бить по глазам, отражаясь от окон чёртова особняка.

Я отступил чуть дальше.

Хорошо хоть не все окна, а только восьмиугольная башенка бельведера.

Но я сделал шаг назад и про неё забыл. Потому что от горстки гостей как раз отделилась высокая сутулая фигура в дорогом костюме с иголочки.

И пошла мне навстречу знакомой развязной походочкой.

— Всё нормально, — ответил я в микрофон, прикрывшись рукой.

— Здорово, Моцарт! — вынул изо рта зубочистку, что вечно грыз, Патефон и встал напротив.

— Здоровее видали, Колян. Или к тебе теперь исключительно Николай Петрович обращаться. На вы, и господин Ива̀нов?

И не он один. Все развернулись.

В широком проходе, привлекая к себе внимание и гостей, и прессы, и обслуживающего персонала — всех, кто только был в данный момент на территории особняка, в фирменной синей одежде с погонами и лычками, в сопровождении сотрудников Следственного комитета и парней с автоматами, пожаловали наши самые почётные гости.

И во главе всей этой торжественной процессии, привычно чеканя шаг, шла прокурор города собственной персоной. А за ней семенил довольный, прямо лоснящийся от радости Сагитов.

— Ох, любите вы появляться эффектно, Ирина Борисовна, — усмехнулся я. — Какой произвели фурор! Какая знатная при вас свита!

— Мы всего лишь выполняем свою работу, господин Емельянов, — сухо парировала она.

Я поднял руки, давая ей слово. Это был бесполезный, но красивый жест. Всё же жаль, что не стал я дирижёром. В зале воцарилась мёртвая тишина. Только символично звучала сороковая симфония Моцарта. Да щёлкали камеры журналистов.

— Прошу прощения за доставленные неудобства, Сергей Анатольевич, — ни тени улыбки не мелькнуло на лице Афины Борисовны.