— Отмени все запланированные празднества, — спокойно отвечает ему Эмиль.
— Никогда!
— Объяви траур, — продолжает настаивать князь. — Если не думаешь о себе, так подумай о цесаревиче. Не оставляй ему кровавое наследство, не позволяй связать в народной памяти его именины с трагедией.
— Какая разница, что подумает народ! Эти холопы всегда будут нас ненавидеть!
— Сейчас — непременно. Но видя твою скорбь, когда-нибудь они простят.
— Поди вон! Ты не смеешь мне указывать! Лучше разберись с тем, за что ответственен сам.
Это твои солдаты не смогли защитить тех людей! Это они начали резню! — От громогласного императорского крика мы ещё больше втягиваем головы в плечи.
— Виновные будут наказаны, уж поверь. С этим я разберусь. Но и ты должен повести себя как истинный император, а не как самодур, не ценящий своих подданных, погибших по твоей же вине.
Дверь распахивается, и на пороге появляется Эмиль. Он стремительно подходит к нам, встаёт передо мной на колени, берёт за руки. Не могу смотреть ему в глаза, кажется, стоит встретиться взглядами, и я разревусь, как пятилетняя девчонка.
— Как ты? — тихо спрашивает князь. Он осматривает моё лицо, его чуткие пальцы ощупывают лоб, правую скулу, наливающуюся синяком, заправляют выбившуюся из причёски прядь за ухо.
— Алиса, он забрал её, — шепчу я. Губы дрожат, но я не позволяю себе удариться в слёзы.
— Знаю. Я найду её, обещаю.
— Это моя вина. Это я уговорила её быть рядом, из-за меня она оказалась на том поле. — Говорю еле слышно, открывая ему те страшные мысли, что гложут меня который час.
"
"— Вот уж нет, Лия, ты ни в чём не виновата, — тихо отвечает Эмиль. — Вини тогда меня, но никак не себя.
Я всхлипываю, сжимая в ответ его руки. У меня есть все основания обвинять его в сегодняшних бедах, вот только я совершенно не хочу этого делать. Так боюсь услышать ответ, что вовсе не хочу задавать следующий вопрос, но слова сами срываются с языка:
— И мама. Где мама? Папа? Что с Милой?
— С ними всё в порядке. У барона сломана нога, он у целителей.
Баронесса и мадам Штейн сейчас с ним. Они отделались только испугом.
От облегчения внутри словно прорывается плотина. Падаю Эмилю на грудь, утыкаюсь в заляпанный кровью и пылью сюртук, захлёбываясь слезами. Он обнимает меня, нежно гладит по голове, шепчет успокаивающие обещания.
В гостиную заходит император. Я порываюсь встать для приветствия, но Эмиль удерживает меня в объятиях. Братья смотрят в разные стороны, будто оба перестали существовать друг для друга.
