Чёрные плети магии впиваются в кожу, болезненными иглами сковывают мышцы: ни пошевелиться, ни вздохнуть толком. Призыв Сияния не помогает: вместо привычно откликавшейся силы теперь пустота. Это похоже на чувство, когда забываешь какое-то слово — вроде бы вертится на языке, но поймать никак не выходит.
Делаю последнее усилие, пытаясь подчинить хотя бы Тень. Острая вспышка боли пронзает всё тело, стоит только сосредоточиться на запретной магии, и сознание меркнет, погружаясь в блаженную темноту.
Прихожу в себя, когда некто небрежно выворачивает мне руки.
Двое стражников подтаскивают меня к стене, неуклюже заковывают кандалы на запястьях и, подёргав для уверенности соединяющую их цепь, выходят.
Боль отступает. Сначала я делаю неглубокий вдох, ощупывая границы новой реальности. Тело ноет, словно сутки таскался по лесам и полям: неприятно, но терпимо. Я осматриваю руки, ощупываю шею — никаких признаков магии. Тянусь к дару, и новая вспышка резью вгрызается в сердце, рвёт внутренности на части, но стоит только оставить Тень в покое, как боль отступает.
Вывод напрашивается очевидный: Луиза подчинила себе мой дар. Бред, и бред жуткий. Весь его опыт говорит лишь об одном: магия так не работает, пусть даже бы Луиза лично заразила меня Тенью, влив свою кровь мне в сердце. Если б усмирение чужого дара было возможным, он удержал бы Лию, не дал бы ей им воспользоваться, не дал бы убить Илону. Не дал бы испугаться и сбежать к Катарине. И тогда, возможно, всего этого тоже не случилось бы.
С губ срывается печальный смешок.
«Хоть себе-то не ври», — мелькает горькая мысль. Отто был прав. Старый друг не раз настаивал сказать Лие правду, но я всегда отмахивался. Я всё решил за неё, ведь мне лучше знать. Глупец.
Прошедшая неделя далась мне куда тяжелее, чем я могу позволить себе показать. Когда я узнал, что Лия сбежала, то первым порывом было поехать в императорский дворец и силой заставить её вернуться. Я даже приказал оседлать лошадь, но остановился на последней ступени лестницы.
Из головы не шли её давешние упрёки — и я отступил. Даже напряжённый разговор с бароном фон Армфельт прошёл легче, чем возвращение в свои покои в тот дождливый вечер. В ушах всё ещё набатом били её слова: «Лучше бы он оставил меня умирать».
Прислонившись спиной к сырым камням, закрываю глаза. Сейчас я могу думать только о ней, вспоминать только её. Мы знакомы всего два месяца, а такое чувство, что Лия была рядом всегда. Я отталкивал её и вместе с тем восхищался.
