Невидимые тени

Только никто не знал, что иногда Валерия надевала его, украшала волосы блестящими шпильками и кружилась по дому в волнах музыки, слышной только ей одной, и вокруг нее сияли свечи, звенели бокалы, многочисленные гости восторженно смотрели на нее, а она плыла, почти не касаясь ногами блестящего паркета, и ночной воздух с плантаций, запах мангровых болот и цветущего парка смешивались в причудливый аромат старого Юга, по которому она отчего-то отчаянно тосковала во сне. Это была ее тайная жизнь, то, в чем она не призналась бы ни одной живой душе, и только рыжий Ричи был свидетелем ее ночных танцев, уж он-то все понимал, но никто не умеет хранить тайны лучше, чем кошки.

Подсвечник в ее руке осветил стены гостиной.

Валерия полюбовалась на блестящие в свете свечей камни браслета на своем запястье – рука словно выступала из пены, кружева на рукавах пеньюара казались невесомыми, а их узор завораживал своим совершенством.

Валерия посмотрела на себя в зеркало – и замерла. Оно отразило не только ее, но и человека, стоящего сзади.

Резко повернувшись, Валерия ударила его подсвечником по голове. Свечи погасли, и чужак, которого здесь не ждали, упал вслед за ними. Вот так на Юге встречают непрошеных гостей.

– Это особенности ее нервной системы, только и всего.

Семеныч сердито сопел, подсоединяя Майю к датчикам, тянущимся от аппарата.

– То есть это нормально – что она лежит как мертвая? – Олешко деловито присматривался к линии на экране, показывающей, что сердце Майи все-таки бьется.

 – Ведь если бы не отсутствие трупного окоченения, я бы отвез ее в морг, а не к тебе, причем – с чистой душой.

– Нет, это не нормально. Но такое состояние – следствие сбоя в ее организме, а не влияние извне.

– Тогда понятно. А то я боялся, что он и правда ударил ее слишком сильно. Много ли ей надо-то, худышке…

Он не хочет вспоминать испытанную им горечь утраты, когда решил, что Майя погибла. Он не был ее другом, не любил ее так, как любил Матвеев, но она нравилась ему, просто по-человечески нравилась.

И когда он думал, что Майя умерла, непоправимость случившегося глубоко ранила его, а ведь Павла уже мало что задевало. И когда он поднял Майю и руки ее скользнули вдоль тела – а этого просто быть не могло: трупное окоченение должно было уже наступить – он понял, что Майя, может быть, каким-то чудом еще жива. Она не дышит, у нее не бьется сердце, но есть аппараты, которые точно могут определить, так ли это.

И он оказался прав.