Невидимые тени

– Хорошо, Валентин Семеныч. – Медсестра села на стул около кровати Майи. – Что с ней будет?

– Все, что могло случиться плохого, уже случилось. Будем жить, что ж. И по больнице не болтай, Людмила, понятно?

– Да куда уж понятней. – Медсестра поправила одеяло пациентки. – Худая, бледная, невесть что с ней произошло, не хватало еще, чтоб на нее все зенки таращить бегали.

Семеныч вышел из палаты и огляделся в поисках Павла, но того и след простыл. Вздохнув, он вышел из отделения и прошел к себе в кабинет – надо позвонить жене и сказать, чтоб не ждала с дежурства.

Он не сомневался, что Паша Олешко что-нибудь обязательно придумает.

Павел вызывал у Семеныча примерно такие чувства, какие мог вызвать оживший и сошедший со страниц детской сказки джинн – грозный и всемогущий Олешко мог решить любую проблему, его изворотливый мозг просчитывал наперед все ходы, и Семеныч даже представить не мог, как мыслит это человеческое существо.

Голос жены всегда приводил его в состояние восторженной нежности, и он неумело прятал ее под маской деловитой грубости.

– Ларис, меня ты не жди сегодня, я в больнице надолго.

– Хорошо. – Жену всегда веселила эта его грубоватая манера. – Валя, ты пообедал?

– Пообедал. Я не знаю, когда появлюсь дома, так что ты…

– Я привезу тебе ужин. Мы с Юриком заодно прогуляемся.

Он знал, что с женой спорить бесполезно. Сколько раз он давал себе слово держаться и не вестись на ее нежности – и не мог, совершенно не способен был сопротивляться ее мягкой, но неусыпной заботе, и это всегда повергало его в состояние озадаченности.

Сначала он думал, что пройдет время, и все станет по-другому, но время шло, а по-другому не становилось, он чувствовал сдержанную нежность жены во всем – в выглаженных рабочих халатах и пижамах, в свежем носовом платке, непонятно откуда взявшемся в кармане пиджака, в ее абсолютной необидчивости – его грубоватая манера ее не обижала, а скорее забавляла, иногда она передразнивала его, и это было смешно и легко, он и сам не понимал, почему так себя ведет, а она смеялась и говорила, что он застрял в позднем пубертатном периоде. Все, что не принимала его первая жена, что обижало ее и ставилось ему в вину, Лариса принимала как должное, с неизменной легкой улыбкой взрослой, умудренной опытом женщины, как будто он действительно был трудным подростком.

Семеныч ухмыльнулся и достал из ящика стола плоскую синюю коробочку.