Невинная девушка с мешком золота

— В какой такой энциклике? — елейно спросил Амвоний.

— В ежегодном послании. Там же всё прямо сказано!

— И что же там сказано, чёртовы детки?

— Вам по-латыни или как? — спросил Тремба.

— Борзостей латинских не текох, — гордо ответил брат Амвоний.

— Тогда я переведу. «Сказал поэт: „Добро должно быть с кулаками“. А я вам говорю, что не только с кулаками, но и с копытами, с рогами, с хвостом! Ибо и бесы веруют...»

— Ну, раз они веруют — они вам и помогут, — сказал брат Амвоний и пошёл прочь, сочтя своё милосердие исчерпанным на сегодня.

— Ничего, мальчики! До свадьбы заживёт! — игриво сказал Радищев и пошёл следом за Амвонием: его собственная жалость тоже быстро иссякла, особенно когда он понял, о чём панычи не дали сказать друг другу.

Если с ним и с золотом ничего не случится, то господа легаты прикажут господам наблюдателям, а те своим солдатам — не то мадьярам, не то баскам...

Впрочем, не мадьяры это были и не баски, а натуральные датчане, судя по песне:

Ты помни обо мне!" -

Зловещий призрак папы произнёс.

А жизнь твердит сама,

И быть или не быть — вот в чём вопрос!

Слова, слова, слова.

Но ты их все, конечно, знаешь сам.

Есть многое, мой друг,

Что и не снилось нашим мудрецам!

Не пей, Гертруда... и т.д.

Но у меня всё это впереди.

Греби скорей отсель,

А лучше — сразу в монастырь иди!

Не пей, Гертруда... и т.д.

— Что затуманилась, зоренька ясная? — спросил Тиритомба.

Лука хотел было двинуть арапа в ухо за «зореньку», но передумал и ответил:

— Тревожусь я: как-то там Аннушка?

И не зря тревожился атаман в сарафане.

Не он один томился по Аннушке.

Не спал ночей из-за неё и банкир Филькинштейн. Ворочался во сне, кряхтением тревожил супругу. Иногда внезапно вскакивал, хватал счёты и гремел до утра костяшками.

Он похудел, потерял вкус к еде и прочим жизненным удовольствиям. Он, может быть, и сладостные вирши начал бы кропать, кабы умел. Он даже впервые в жизни допустил ошибку в своей тройной бухгалтерии, чем внезапно обогатил государственную казну.

Последнее настолько огорчило банкира, что он среди ночи вскочил, оделся и, не отвечая на расспросы жены, выбежал, из дому.

Вскоре он уже колотил кулаком в ворота султанского посольства. Там его, впрочем, знали и не удивились — государственный деятель не может ходить к чужеземным послам среди бела дня и без конвоя.

— Чего надо? — хмуро спросил посол Хосрев-Мирза.