Стыдно ей что-ли? Чего хоть ей стыдиться-то?
– Ну это я и так понял. Что дальше было?
– Вы…подумали, что ваша жена."
"Бляядь. Устало провожу рукой по лицу. Надо завязывать пить. Срочно.
Смотрю на малышку. Так и сидит на кресле. Кажется, даже дышит через раз. Это мне не нравится. Чертовски не нравится.
– Я тронул тебя? Сделал больно? Ребенку как-то навредил? Ну говори же!
Быстро качает головой.
– Нет. Я успела…убежать. Извините, что лицо вам поцарапала.
Почему-то кожа на щеке от ее слов жечь еще больше начинает, но могу наконец вздохнуть нормально.
С облегчением.
Не тронул я ее ночью снова. Уже легче. Не знаю что было бы, если бы она не защищалась от меня. Не думаю, что мы бы сидели сейчас и просто говорили. Я бы ребенку навредил в пьяном угаре. И ей.
– Тебе не за что извинятся.
Поднимаюсь и достаю из шкафа плед. Расправляю и передаю птичке.
– Держи.
– Спасибо.
Закутывается вся в него, как в кокон. Смешная. Нежная такая. Ласковая. А я…слов даже нет. Как я мог ее с женой погибшей попутать? Они же вообще не похожи.
Мила дерзкая была, боевая, сильная, а эта…нежная, как цветок весенний. Ромашка полевая, мать ее. Черт бы меня побрал так бухать еще раз.
Невольно вспоминаю про бассейн и малышку в нем. Мы так и не закрыли этот вопрос. Валентина передала мне, что Илана специально туда приходила. Меня искала.
Останавливаю девчонку уже на выходе из гостинной.
– Стой! Подожди.
Останавливается. Опасливо поглядывает на меня.
– Тогда на кухне. Валентина сказала, тебе что-то надо было. Что именно?
Смотрю пристально на нее.
Глаза опустила и молчит, как партизан. Не скажет ведь сама. Клещами надо вытягивать. Вижу уже. Знаю, какая она. Боится что-ли сказать?
– Ты можешь сказать. Тебе что-то надо? Одежду, еду может какую хочешь?
Выжидаю. Она беременная. Мало ли что ей там надо.
Проходит еще точно минута. Вижу, как малышка борется сама с собой, но потом все же начинает говорить. Ее пальцы почему-то снова подрагивают.
– Да, я….попросить хотела. Если можно.
Теряю терпение. Сколько еще она будет тянуть?
– Говори.
Что ты хотела попросить?
Аж наклоняюсь к ней, чтобы не упустить ничего из жестов. Присматриваюсь. Как же сложно понять ее. Птичка губу свою пухлую прикусывает. Мнется. Что же ты творишь, девочка. Не видишь сама, как это влияет на меня?
– Мне…совсем не на чем писать. Можно мне один карандаш и бумагу, пожалуйста? Пару листочков. Простых. И книжку. Одну. Любую.
Не знаю чего, но от этих ее жестов мне как-то не по себе становится.
