И тогда он подолгу сидел, закрыв лицо руками, подавленный тем, что изнутри его все больше и больше захватывала какая-то сила, стремящаяся низвергнуть его в кромешную тьму. В не меньшей степени его смущало собственное бессилие в жизни: то, что он не нашел себя, не знал, чего хочет, не был способен отдавать себя другим.
По вечерам он плотно задергивал шторы, чтобы не было ни одной щели.
Доминик был для него большой поддержкой. В свои пять лет мальчик обладал необычайной понятливостью и состраданием. Когда Микаелу бывало плохо — а он всегда скрывал свою меланхолию от Анетты — Доминик приходил и садился рядом, клал свою ручонку на его ладонь и сидел так, ничего не говоря.
Ему нужно было просто быть рядом. Микаел не раз прижимал его к себе в порыве благодарности, не раз его глаза наполнялись слезами. И мальчика это не пугало.
Мнение Микаела об Анетте менялось. Когда она этого не замечала, он сидел и смотрел на нее — внимательно, печально, словно пытаясь ее понять. Он хотел выяснить, кто же такая истинная Анетта — та, что пряталась под личиной железной дисциплины, к которой ее принудила мать.
Но с его неловкостью вряд ли можно было выяснить это.
В Польше шла война. Карл Густав одерживал большие победы, страна была в его руках. Но триумф оказался горьким. Повсеместно назревал бунт, и чтобы сохранить свое положение, шведам приходилось все время быть начеку. Король порядком устал от всего этого.
Марка Кристина родила сына, которого назвала Габриэлом, и теперь направлялась домой, к своему старшему сыну Густаву Адольфу, единственному, оставшемуся в живых после эпидемии кори.
Она очень тосковала по нему, ей хотелось прижать мальчика к себе и вместе с ним оплакивать умерших малышей. Ее горечь по поводу того, что ее не было с ними в их последние мгновенья, была неописуемой. Ей казалось, что она едет домой ужасно медленно, ей так не терпелось сделать что-нибудь хорошее для старшего мальчика, которому уже исполнилось девять лет.
Габриэл Оксенштерн возвращался домой вместе с ней. Он легче нее пережил смерть сыновей, хотя скорбь его и была велика.
Его произвели в маршалы, и ему не терпелось вступить поскорее в должность, вместо того, чтобы участвовать в бессмысленной кампании в Польше. Он часто думал о своем приемном сыне Микаеле. Ему не нравились вести из дома, он не понимал, что происходит. Был ли парень трусом? Или он был дезертиром? Или же он действительно был так болен, как это описывала в письме к Марке Кристине Анетта? Он хотел сам во всем разобраться.
