Нежная стерва, или Исход великой любви

А сам-то где?

– Я его выставила. Этот придурок решил меня шантажировать, – усмехнулась Марина невесело. – Ему, видишь ли, показалось, что он знает, кто именно завалил Малыша. Догадываешься, на кого пало подозрение?

– Что-то подсказывает, что знаю.

– Дальше рассказывать или смысла нет?

– Не пацан – догадался, – усмехнулся Розан.

– Вот как-то так, – развела руками Коваль. – А еще сегодня мы с Хохлом ездили на кладбище, и на могиле Егора нашли свежий букет желтых хризантем, положенных каким-то козлом лет тридцати с небольшим, не бедным и очень щедрым – он Иванычу отвалил сто гринов и бутылку «Наполеона».

Идеи есть?

– Даже не знаю… может, кто из корпорации?

– Нет, они все были на похоронах, знают, где могила, а этот черт просил показать.

– Вот и я не знаю, Серега. А знать очень хочу, сгораю просто от любопытства. Что делать? – Марина смотрела на заместителя в упор, ожидая предложений.

– Давай думать будем. У меня такое чувство, что кто-то тебя за одно место взять решил и потому цветы твои любимые на могилу притаранил, чтобы напугать.

– Очень я испугалась!

– Но неприятно было! Согласись?

– Было, – кивнула она, соглашаясь. – Только все равно непонятно – никто не знал, что я поеду сегодня на кладбище, даже я сама, ты помнишь?

– Значит, это тот, кто знал, что ты не можешь не приехать.

– Все, на фиг, голова пухнет! – Коваль встала, направляясь к двери. – Спать пойду.

– Я переночую у тебя? – Розан тоже встал, шагая за ней.

– Я не гоню – ночуй.

Бросившись на постель, она впервые за все время заплакала по-настоящему, вдыхая аромат туалетной воды Егора, вцепившись пальцами в подушку, на которой запретила менять наволочку, помнившую прикосновение его лица.

Коваль видела одну и ту же картину – день их первой встречи, его восхищенные глаза, его руки, ласкавшие ее, их обоих на этой самой постели. Как тяжело помнить это все, но еще тяжелее сознавать, что со временем это поблекнет, сотрется из памяти, боль станет намного тише, нет, она не исчезнет, конечно, но притупится, не будет такой острой. И она теперь должна жить за двоих – за себя и за него…

Через пару недель рано утром, так рано, что и представить невозможно, Марину сорвал с постели телефонный звонок. Злая, как черт, она взяла трубку, в душе матеря звонившего последними словами:

– Привет, любимая! – сказали в трубку с придыханием, и у нее волосы встали дыбом – голос принадлежал Егору. – Я скучаю…

– Что, на хрен, за шутки?! – заорала Коваль, шаря рукой по тумбочке в поисках сигарет.