— Так что же, вы готовы рискнуть его жизнью? – он решил, что я сомневаюсь.
— Так что вам нужно от Шувалова? – перебила я. Уж не до приличий. – Чтобы он поддержал ваш арест генерала Хаткевича? Без каких бы то ни было доказательств? Вы понимаете, что Хаткевич невиновен? Что вы творите?!
Излишне экспрессивно я взмахнула обеими руками. И правой, на излете, что было сил, вцепилась в злосчастный платок. Фустов тотчас среагировал, сжал пальцы, и нежный шелк затрещал, превращаясь в оборванную ленту. Это меньшее, что я могла сделать, дабы исправить ошибку, но все же была довольна и той мизерной победой.
Не теряя времени, бросилась к дверям.
— Вы же не понимаете, что я и без платка разрушу вашу жизнь, если пожелаю? – догнал меня его голос.
— Попытайтесь!
Не имея фактического доказательства, даже такого нелепого, как дамский платок, Фустову, конечно, было бы труднее опорочить меня. Но он все еще мог это сделать. Я все-таки остановилась.
Раздавленная и обессиленная, обернулась к нему.
Я безумно боялась потерять Женю – все мои кошмары были об этом… Но и в худшем из них я не могла представить, что он станет расплачиваться за мои ошибки.
За то, что мне однажды сделалось скучно, и я привычно решила сунуть нос не в свое дело. Нет, я не имею права подвергнуть его опасности. Потому я и была рассеяна сейчас. Уничтожена пониманием того, что готова на все, лишь бы защитить мужа.
И предать дядюшку – далеко не самое страшное, на что я сейчас была готова.
Фустов это, конечно же, понимал.
Он подошел и сам отпер замок в двери, которую я собиралась открыть.
— Так вы все же любите мужа? – спросил он с грустной улыбкой и разглядывал меня так, будто увидел впервые. Вздохнул и вдруг признался: – Да… я прежде ошибался на счет вашего господина Ильицкого. Недооценил его. Каюсь. Но, Лидия Гавриловна, я подозреваю, что и вы знаете о нем далеко не все. Жандармы Вильчинского ведь побывали в той редакции «Невский рассвет». Поговорили с газетчиком Орешиным. Выяснили, кто именно заставил его – грубым шантажом заставил – напечатать ту заметку о промышляющем в Петербурге революционном кружке «Рокот».
Я затаила дыхание. Отчего он вспомнил о «Рокоте» сейчас? Фустов уже не держал ни дверь, ни меня саму – знал, что я и так не уйду, покуда не выслушаю.
— Мужчина около тридцати лет, ростом выше среднего, хорошо одет, синий шелковый галстук, завязанный мудреным узлом. Волосы темные, глаза карие… А главное, он назвался Орешину знаете как? Евгением Ивановичем.
