Ничья земля. Книга 2

Умка попробовал сглотнуть, но не смог – горло перехватила чужая холодная рука. Ни заплакать, ни вскрикнуть… Ничего. Были бы силы перевести дух. Сергеев медленно выдавил из легких загустевший воздух и осторожно расправил скрюченный на спусковом крючке палец.

Справа от Молчуна в своей любимой позе на краю стола сидел Мангуст.

Он очень изменился за прошедшие годы, высох, как мумия, уменьшился в размерах и больше походил на летучую мышь, чем на грозу кобр – покрытый веснушчатой сморщенной кожей череп украшали оттопырившиеся, кажущиеся очень большими уши.

Лицо его с одной стороны обвисло. Потеряло форму и левое нижнее веко, вывернув наружу блеклую склеру, над которой поблескивал выкаченный глаз. Левое плечо – то, по которому когда-то пришелся удар Умки – было приподнято вверх, словно в недоумении, что еще более усиливало сходство Андрея Алексеевича с огромным кожаном. Возможно, кто-то и мог не узнать в этом престарелом нетопыре Мангуста, но только не Сергеев, которому до сих пор иногда снился лабиринт тоннелей, залитый гнилой водой, и темный силуэт наставника на бесконечной лестнице сломанного эскалатора…

Это был он – Мангуст, которого не пощадили время и раны.

Бывший учитель, бывший куратор, бывший друг и вечный, во всех смыслах этого слова, враг.

Слева от ложа, к которому был привязан Молчун, в обычном офисном кресле восседала Елена Александровна Рысина собственной персоной. Ее, несмотря на долгую разлуку, Умка признал с полувзгляда.

Время, конечно, пыталось ее пожевать, но потом с отвращением выплюнуло, обломав зубы. Она по-прежнему не выглядела на свои годы (впрочем, сколько ей в действительности лет, Сергеев мог только догадываться!), но все-таки изрядно постарела с момента последней их встречи. Щеки наконец-то сдались, сморщились и уже не смотрелись нарисованными идеальными полусферами, явно поредели волосы. Вокруг капризного рта гнездились морщины, а многострадальную шею бабушка закрывала воротником свитера, что, впрочем, не скрывало целую гроздь дополнительных подбородков, спускавшуюся на грудь. Елена Александровна всегда любила вкусно поесть, а за это приходится расплачиваться.

Но вот глаза ее, в отличие от глаз Мангуста, вовсе не изменились, и в Сергеева уперлись две водянистых бледно-голубых льдинки, в которых не было ничего – ни злобы, ни недоброжелательства, ни любопытства – только одно холодное равнодушие.