Мэтью кутался в плащ, сидя в коляске и смотря на пробегающие мимо дома с тёмными, ещё спящими окнами. Потом городской пейзаж сменил пасторальный, и они въехали на аллею раскинувшегося на берегу реки парка. Коляска покатила по мягкой земле, то и дело раскачиваясь на мягких рессорах.
От этого мерного покачивания Мэтта клонило в сон, тем более, что после слов жены, что она хочет его смерти, заснуть ему так и не удалось. Он всю ночь пролежал, закинув руки за голову и глядя в потолок. Оливия его так и не простила, и отомстила так, как могла.
Мэтью должен принять это. В конце концов никто не заставлял его потакать своим желаниям и валяться в грязи, считая, что ему всё сойдет с рук. Не сошло. И, хоть он и старался стать лучше, и с тех самых пор ни разу даже не подумал об удовлетворении собственных страстей, Ливи даже не пыталась его понять. Он просил прощения, но она не простила. А может ли он простить ей её грехи?
Мысли текли тихо и как-то спокойно. Будто он переосмысливал всю свою жизнь, стоя на краю могилы.
Возможно, так оно и было. Может быть, обратно повезут его труп, и тогда все эти мысли были вполне уместны."
"Когда он ехал на дуэль с Филиппом, он был в каком-то ужасном нервном возбуждении, которое и сыграло свою роль в гибели его друга. Теперь, когда Мэтт знал, что Филипп был ни в чём не виноват, сильно не хватало друга. Сейчас он не отказался бы от примирения, которое предлагал Филипп, сейчас он бы бросился в его объятья, и, возможно, рыдал бы на его плече, зная, какого ужаса удалось избежать.
Но тогда ему мерещились всякие ужасы, те самые, что два дня назад воплотились в реальность, а вечером были озвучены Оливией. Она ненавидит его. Она брезгует им и брезговала всегда. Она старалась не ложиться с ним в постель, хотя имела весьма страстную натуру. Она не хотела его, только его.
Она никогда не была ангелом.
Он должен был это понять. Но теперь, увидев всё своими глазами и осознав, что обожествлял простую женщину, слишком желанную и любимую, он впал в какой-то ступор.
Он всегда знал, что Оливия любит его, с самого детства, и понимать, что всё это было какой-то ребяческой привычкой с её стороны, оказалось очень больно. Или, познав его в постели, она не смогла пересилить пренебрежение и отвращение? Он был неприятен ей, и Мэтью знал это. Страшнее всего было то, что ей был приятен другой.
Ощущение уверенности, что ему всегда давала любовь Оливии, теперь исчезло. Почва была выбита из-под ног.
