Все это пережевывалось в столичных гостиных и в конце концов возвращалось к императрице в весьма искаженном виде. Некоторых из этих дам императрица перестала принимать. Так постепенно возникла та рознь между обществом и двором, которая в последние годы царствования настолько обострилась, что и общество вместо того, чтобы, по укоренившимся своим монархическим взглядам, поддерживать трон, от него отвернулось и с настоящим злорадством смотрело на его крушение.
Странная особа Александра Федоровна… С ее тупым, эгоистическим характером и узким мировоззрением, в чаду всей роскоши русского двора, довольно естественно, что она впала всеми фибрами своего «я» в то, что я называю православным язычеством, т.
е. поклонение формам без сознания духа… При такой психологии царице, окруженной низкопоклонными лакеями и интриганами, легко было впасть во всякие заблуждения. На этой почве появилась своего рода мистика… гадания, кликуши, «истинно русские люди»… Может быть, она была бы хорошей советчицею какого-либо супруга – немецкого князька, но стала пагубнейшею советчицею самодержавного владыки Российской империи.
Она принесла несчастье себе, ему и всей России.
Императрица, до замужества принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская, была любимой внучкой королевы Виктории (ее мать, Алиса Гессенская, дочь английской королевы), которую та лично рекомендовала царю Александру III в качестве будущей супруги цесаревича Николая.
Замечу, что заслуженное ею во время войны прозвище «немка» меньше всего на свете применимо к Александре Федоровне. Она получила чисто английское образование и воспитание, определявшее ее симпатии и антипатии, не любила даже говорить по-немецки, сына этому языку не учила. Кто разглядел бы в юной веселой красавице, «виндзорском солнечном лучике», будущую петербургскую царицу, замкнутую в себе, одержимую истерией, фанатично православную, словно вышедшую из XVII века?
Государыня больше самого царя была убеждена во всемогуществе императорской власти.
Мне вспоминается инцидент с «Готским альманахом». Александра Федоровна не сомневалась в том, что наша цезура может с успехом запретить печатание тех или иных данных в иностранной прессе. Она отказывалась верить в то, что я в качестве заведующего придворной цензурой не могу наложить запрет на ежегодник, публикующийся за границею.
