Никто, кроме нас!

Голландка, хрипя, тупо смотрела, как ширится и растекается лужа крови вокруг нее, как медленно ползет с другой стороны язык горящего бензина.

Ее первого крика никто не услышал – как раз взорвалась очередная цистерна.

А потом было просто не до нее. Хотя кричала она очень долго…

…Чувствуя, как переливается и размазывается в обгаженных штанах дерьмо, на бегу крестясь и шепча молитвы, Альваро Рохас бежал прочь от лагеря. Он уже поверил, что спасся – феноменальная трусость помогла ему оказаться в первых рядах бегущих, – когда его левая нога с размаху задела сторожок самодельного арбалета, установленного на тропе, по которой он несся к аэродрому, стапятилетним дедом Кузьмой – старик с двумя правнучками и еще пятью чужими детьми разного возраста скрывался в плавнях.

Дед Кузьма, воевавший еще в Гражданскую – за красных – «не имел в виду ничего личного». Надо было есть, а по этой тропке нет-нет да и пробирались к свалке отбросов кабаны.

Метровая стрела с наконечником из куска ножа пробила Рохаса насквозь около пупка.

Он долго ползал по тропке, нудно стонал и звал на помощь, пока не издох наконец и не отошел в лучший мир – именно туда, где его – человека, считавшего себя католиком – уже ждал слаженный, веселый, любящий свою работу коллектив.

С открытыми крышками и налаженными жаровнями…

…Томаса Обонго, который, хватаясь за сердце и постанывая, выбрался из помещения, где отдыхал, подкараулил одиннадцатилетний Тошка – мальчишка, которого Обонго неделю назад, во время «вечеринки», «для разогрева» заставил сечь младших ребят.

Тонкая веревка захлестнула горло негра, он завалился назад, ощущая только, как выпучиваются глаза и вылезает язык. В этот миг ему показалось почему-то – и это было последнее, что он понял в жизни: на него напал тот бурский мальчишка, рослый крепкий паренек, которого он в далеком 1967-м усыпил хлороформом, изнасиловал, немного – тогда еще неумело, – помучил и зарыл за футбольным полем. А потом помогал искать – ведь в доме его родителей он работал садовником.

Мысль о том, что это вернулся тот мальчишка-бур, была ужасна.

Обонго хотел крикнуть, казалось бы, прочно забытое: «Простите, юнгбаас!» – и не смог.

Тошка повис на негре, упершись обеими ступнями ему в поясницу и изо всех сил натянув руками капроновый тросик. Замер, окаменел, готовый к тому, что сейчас его будут отрывать, бить, убивать.

Нет. Только гремели взрывы и кричали люди.

Тошка отпустил веревку. Посмотрел в лицо насильника.