Никто, кроме нас!

Возле красных кирпичных стен кладки ХIХ века несколько человек – не из дружины Верещагина – сваливали в кучу и поливали бензином лазерные диски в ярких коробках, пачки каких-то глянцевых журналов… Ларионов на ходу подобрал несколько, хмыкнул, передал один надсотнику. Тот посмотрел, брезгливо отбросил обратно:

– Надолго собирались устраиваться.

– А заметь, какие имена, – недобро усмехнулся партизан. – Довоенные властители дум и эстрады. Почти поголовно успели подсуетиться к новым хозяевам. Вон какие тиражи насшибали…

– Дождемся, – Верещагин безразлично посмотрел, как несколько человек сбивают замок с какого-то подвала, – они еще полезут наверх, твердить будут, как врага изнутри разлагали…

– Х…й им, – и Ларионов показал неприлично огромную фигу.

Пролезшие наконец в подвал партизаны с матом вытаскивали наружу каких-то людей – с матом, но бережно. Офицеры подошли ближе.

– Что тут такое?! – крикнул Ларионов.

Казачий есаул-терец, командовавший всем этим, повернул к офицерам перекошенное болью и гневом лицо – совершенно чеченское, острое и лупоглазое.

– Да вы гляньте, что они с детишками сделали!!!

Из подвала в самом деле выносили и выводили детей – с десяток, около того, босых, в окровавленных лохмотьях, избитых и изуродованных, плачущих. Казаки с матом кутали их в сорванную с себя теплую одежду. Кто-то, увидев идущих мимо под конвоем дружинников пленных, заорал истошно:

В ответ ему согласно взревели остальные:

– Наза-ад! – Верещагин встал на пути, поднимая руки.

Окажись в них оружие – его бы смяли. А так – разъяренные казаки остановились.

– Казаки, вы меня знаете! – надсаживаясь, закричал надсотник, раскинув руки в стороны. Американцы в ужасе жались за спины хмурых конвоиров, явно готовых отойти в сторону. – Казаки, не надо! Гляньте на них – вы же потом сами себя стыдиться будете! Стой, не надо! Казаки!

– А звезды на пацанах резать надо?! – заорал кто-то. – А девчонку, малолетку совсем – надо?! Бе-ей!!!

– Стой! – отчаянно крикнул надсотник.

– Уйди, надсотник! – перед лицом Верещагина качнулся ствол.

– Ну давай, эти меня не убили, так вы прикончите! Стреляй, казаки, – а пленных убивать не дам!

Минута ползла долго-долго. Остервенело хрипело дыхание казаков. Кто-то из американцев громко, истерично молился, словно боялся, что его не услышат.

– Тьфу! – плюнул наконец есаул.