Раньше Максим по собственной инициативе везде и всюду и пел, и играл. Да и мать постоянно его таскала — хвасталась, какой одарённый у неё мальчик, как бесподобно поёт и играет на клавишных. Играл он и впрямь талантливо, совершенно не зная при этом музыкальной грамоты и наотрез отказываясь посещать музыкальную школу, ибо учить гаммы — скучно. Однако, услышав мелодию, мог тут же сыграть её на слух, ни разу не сфальшивив. И пел он — заслушаешься.
Потом звонкий и чистый голос стал ломаться, грубеть. Там уж не до пения было, когда он и просто в разговоре мог то басить, то давать петуха.
Год целый мучился, замкнулся, потом голос оформился, стал сильнее, но появилась хрипотца, которая, впрочем, не портила, а даже придавала особый шарм, но… петь больше не хотелось. Мог иногда, под настроение, но редко.
Да и с клавишных Максим резко переключился на гитару. Начинал с обычной, вдохновенно учил лады. Играл каждую свободную минуту, стирая пальцы до кровавых мозолей.
А в прошлом году на семнадцатилетие отец подарил ему заветный фендер телекастер, правда, с условием, что играть он будет только в его отсутствие, иначе заберёт подарок назад.
Отец не любил музыку.
— Макс, давай «Беспечный ангел», — попросил Ренат.
Но Максим начал с линии по фригийскому ля минору, играя знакомое вступление расслабленно, даже небрежно.
Нирвану он вообще любил, но «The Man Who Sold The World» выделял особенно. И исполнял её с душой так, что, когда умолкли последние аккорды, и парни, и даже девчонки, которые были к гранж-року, в общем-то, равнодушны, ещё какое-то время сидели молча и неподвижно.
Но затем, оправившись, загалдели наперебой: сыграй то, спой это.
Однако Максим коротко мотнул головой, убрал телекастер и снова включил дабстеп.
Кристина снова умостилась на его коленях, одарив за чувственное исполнение чувственным поцелуем. Ренат с Дианой, глядя на них, тоже стали целоваться.
В общем, вечер катился по намеченному руслу, пока Ник с Киром не приволокли какого-то чёрта эту дуру.
Где они её только выцепили? И главное, зачем?
Хорошее настроение сразу почему-то испортилось. Волной поднялось раздражение, причём на всех. Даже на Кристину."
"А эта… она смотрела на них так, будто её сейчас четвертуют. Только если раньше страх в её глазах забавлял его, то сейчас это ничуть не веселило. Наоборот, возникло тягостное, мерзкое ощущение, словно они тут ребёнка истязают. Даже когда она ушла, это гадское чувство осталось.
