На переносице у него белела повязка.
— Перетереть кое-что хочу, — сплюнул Ник на асфальт. Голос его звучал гнусаво и утробно. — Прояснить кое-какой момент.
— А до завтра никак?
— Никак, — Ник снова сплюнул.
— Тогда давай в темпе, что там у тебя.
— А вот что. Эта сука разбила мне нос. Она должна за это ответить.
— Иди ты в ж*пу со своим носом. Тебе сказали не лезть к ней. Какого хера полез?
— Да ну? Это, что ли, я придумал — выжить её из нашего класса?
— А это здесь причём?
— Да при всём, Макс, при всём! Если б ты сказал, что она — твоя сеструха и трогать её не смейте, я бы к ней… я бы слова ей не сказал и вообще… Но ты говорил что? Самозванка хитрож**пая, тупая овца, доярка вонючая…
— Может, и говорил.
И чего? Во-первых, в школе мы её уже потроллили и я сказал притормозить с этим делом. А во-вторых, мало ли какую тёлку я называл овцой. Это для тебя что? Повод её изнасиловать?
— Изнасиловать? Ты гонишь? — истерично хохотнул Ник. — Да я просто зашёл поболтать! И эта бешеная дичь накинулась на меня с кулаками.
— Вот только мне не гони, а? Поболтать он зашёл. Я тебя, что ли, не знаю. Ты спишь и видишь, кому бы присунуть, а тебе никто не даёт. Вот и решил, что раз дура деревенская, значит, можно…
— С чего это мне никто не даёт? — возмутился Лужин. — Да у меня…
— Да-да, у тебя каждую ночь новая тёлка, — хмыкнул Максим. — Короче, Ник, иди нахер. Правильно она тебе впечатала. Скажи спасибо, что мало. Хобот твой заживёт. Так что вали давай и больше к ней не лезь.
А то, знаешь, мне так-то тоже охота тебе вломить.
— Вот так значит? Вот так ты со своими друзьями? — Ник отвернулся в сторону, покачал головой и вдруг кинулся на него с кулаками, выпалив: — Сука ты!
Максим увернулся и непроизвольно сделал выпад правой, снова угодив несчастному в нос. Тот оглушительно взвыл и опрокинулся на капот машины, из которой тотчас выскочил водитель Лужиных, и с наскоку ударил Максима ногой в грудь. Уже лежачего пнул несколько раз, а потом резко, с силой наступил на откинутую кисть левой руки.
Хруст костей потонул в крике…
Затем водитель подобрал хнычущего Никиту, бережно, как маленького, усадил в салон. Машина Лужиных, фыркнув, уехала.
Максим попытался подняться, стиснув челюсти. Бок болел так, будто ему туда вогнали кол. Но хуже всего пальцы левой руки — они буквально горели огнём, болезненно пульсировали и по ощущениям раздулись невероятно. При том любое, самое лёгкое движение отдавалось острой ломящей болью.
