Мужчина навалился на неё сверху, придавив тяжестью крупного тела. Она охнула. Константин сразу же приподнялся, удерживая вес на одном локте.
Это всё, что успела понять Нина, прежде чем он на неё набросился, не жалея. Вторую руку просунув под голову девушки, он запустил пальцы в волосы и направил вперед. К себе.
Нина и не думала сопротивляться.
Может, это сон, и она по-прежнему одна? И никто не трогает её? Не вжимает властно в постель, не раздвигает ноги своим коленом, устраиваясь между её бедер?
У Нины кровь взыграла, каждая клеточка взорвалась на миллиарды огненных частиц и рассыпалась в вечности.
Тело отозвалось на присутствие мужчины, жаркая волна прокатилась по нему, воспламеняя. Соски тотчас напряглись. Нина всем телом чувствовала его присутствие на себе. Она рвано дышала, пытаясь поймать ускользающую от неё мысль, которая раненой птахой билась в голове. Но уступила место плотскому желанию, когда Корицкий прижался губами к шее Нины.
Не к губам…
Девушка прикрыла глаза и невольно выгнулась. Колкая щетина мужчины царапала нежную кожу, губы оставляли за собой влажный пылающий след.
Он трогал, исследовал её. Притягивал к себе плотнее, вдавливая в себя, уничтожая пространство между ними. Девушка заскребла ноготками по простыне, комкая её.
- Давай, маленькая, дай мне себя, - потребовал Корицкий, отрываясь от её шеи.
Он снова находился в тени, и она не видела его лица. Голоса ей было мало! Обида, что плескалась в ней с вечера, никуда не делась. Нина уперлась одной рукой в плечо мужчины и надавила, пытаясь оттолкнуть.
- Олеся, - предупреждающе отозвался Константин, отлично поняв её посыл.
- Мы… мы так не договаривались, - охрипшим после сна голосом проговорила Нина, не желая замечать, как мужские пальцы перебирают её спутавшиеся волосы. Они действовали мягко, настойчиво.
- Прекрати, - снова недобро распорядился Корицкий и поменял положение.
Он убрал руку с её головы и нырнул под сорочку Нины, сразу отодвинул в сторону трусики и дотронулся до её лона. Девушка охнула, подалась вперед, невольно приподнявшись и накрывая его руку своей, точно собираясь убрать.
Она не видела лица Корицкого, но готова была поклясться, что он приподнял кверху брови, недовольный её выпадом. Он ничего не говорил, давил молча.
У Нины вспыхнуло в груди. Перемешалось всё – обида, копившаяся бесконечно долгие дни, ожидание, основанное на томлении. Много чего.
А ещё… был его запах. От кожи. И вес тела.
Смешавшись в один коктейль, все это становилось для Нины ядом.
