И каждый раз мальчик смотрел на немолодого уже мужчину, царственно взирающего на забитых и раболепно склонённых перед ним будущих жрецов, как на самого Сумеречного бога. Он был уверен, что стоит ему только попасться на глаза, отец сразу же признает его. Долго Ассавирг верил в эту чушь. Даже когда бросился Верховному под ноги, и подняв голову уставился глазами преданной собаки на того, кого считал своим идолом. Даже, когда в ответ получил жёсткую пощёчину, разбившую в кровь ему губу и отозвавшуюся в голове звонким гулом, после чего его уволокли наказывать двое жрецов.
Отец ведь просто не узнал его. В следующий раз, будучи уже восьмилетним, он снова попытался привлечь внимание. Глава Храма на него даже не взглянул, когда мальчишка, низко склонив голову, попытался попросить о разговоре. Он всё ещё верил, и старался во всём быть лучшим. И ждал нового визита Верховного в их школу. И тот приехал. На этот раз наставники назвали его одним среди лучших учеников, представив пред очи правителя. Ассавирг на миг встретился глазами с отцом, испытывая ликование и дикую надежду.
А тот посмотрел на него, как на пустое место и презрительно скривил губы.
— Неплохо, как для отребья. — лучше бы ударил снова.
— Я ваш сын. — не выдержал мальчишка, всё ещё надеясь.
— Ты сын шлюхи, мразь. — на детские сутулые плечи обрушилась мощь гнева Верховного, ломая кости и впечатывая коленями в каменный пол. — Заткни свою пасть иначе я вырву тебе язык и скормлю собакам. — а когда Ассавирг, скуля, уже почти терял сознание от боли и унижения, приказал — Заберите эту падаль, и всыпьте десять плетей, чтоб неповадно было рот разевать.
Больше он не верил. Этот день выжег его сыновью любовь дотла. Когда его искалеченное тело подвесили возле позорного столба и секли спину плетью, заставив вслух считать каждый удар, его сыновья любовь рассыпалась пеплом. И её место заняло другое чувство, гораздо более сильное. Ассавирг научился ненавидеть. В сухих воспалённых глазах исчезли мольба и надежда, зато зажглась безумная жажда.
Истерзанный мальчишка, не чувствуя боли ни в сломанных рёбрах, ни в исполосованной спине, мечтал о силе. Чтобы больше никто не смел его, поставив на колени, звать отребьем.
В Чертог он входил с гордо поднятой головой и без капли страха в глазах. Каменные ступеньки, ведущие вниз, туда где в полной беспросветной тьме и поглощающей все звуки тишине разум погружался в хаос дарованный Сумеречным, холодили босые ступни жреца даруя обманчивое ощущение реальности.
