Об исполнении доложить

— Да я за то доверие… — Сугонюк не нашел слов выразить свои чувства, схватил мою руку и поцеловал. Огорошил меня, ввел в смущение.

— Прохор Демьянович, да что я вам — поп?

Он и сам смутился. Сел на стул, присмирел.

— Вы не сомневайтесь во мне, — сказал он. — В банду я пошел из-за Нади. Любил ее больше совести и жизни, ежели чем и отличался, так опять по той же причине: не терпелось обратить на себя Надино внимание. Поженились — за троих волов работал, все хотел, чтобы она жила, как городская: в шелка одевалась.

Но не пошла на такое. «Я, — говорит, — белой вороной выглядеть не хочу». Иного ждала от меня. А чего — я не понимал, и за свое непонимание на нее обижался.

— Да, счастье под собачьей будкой не сбережешь, как немецкий парашют, — согласился я.

Он вновь начал меня заверять:

— Вы никаких сомнений не держите. Мне теперь главное — догнать Надю. Говорят, кто вешался, да выжил, дюже цепляется за свою жизнь. А мне жизнь до нашего разговора была постылой. Думал: «Расстреляют — хоть отмучаюсь».

Надя совсем отвернулась. А кроме нее, у меня в жизни никого нет. Это тоскливо, когда никого-то… Будто бы среди людей, но одинешенек, словно в грозовую ночь в боровом лесу.

Что ж, он меня убедил, и я ему поверил.

— Мы вам поможем. Но путь в люди предстоит не из гладких. Не отступите?

— Сдохну черной смертью, Надя могилу обойдет стороной… А умру человеком — останусь в ее душе!

— Вам, Прохор Демьянович, надо вернуться к немцам и тем послужить Родине.

— Не простят смерти Филиппа Андреевича.

— Когда во всем разберутся — еще наградят, — отвечаю ему. — А пока переправим вас в ростовскую тюрьму. Трибунал приговорит к расстрелу. В подтверждение вашей «стойкости» составим протоколы допросов и оставим чухлаевские контейнеры.

— Я согласен, — ответил он на мое предложение. — Только получилось бы. Без толку умирать мне теперь нет резона.

Пришло время расставаться с семейством Сугонюков. Надежда зазвала меня к себе.

Я сел. Она долго рассматривала меня.

И запылало от того пристального взгляда мое лицо, чувствую — горят щеки, будто снегом натертые.

— Засел ты в моей душе крепче, чем Филипп Андреевич в молодости. Я тогда была глупой, увидела в нем свою девичью революцию, — пояснила Надежда. — А тебе говорю это сейчас потому, что думаю: больше не свидимся. Ежели и свидимся, то ты должон забыть все мои теперешние слова. Ну, поцелуй на расставанье.

Смущенный, я чмокнул ее в щеку. Надежда обиделась.