Об исполнении доложить

Пора было вставать скотину кормить. Вышла на веранду в чем спала. Навстречу Шоха. Ведет гостя. «Вот, — говорит, — моя хозяюшка». Я шмыгнула назад, натянула платье. Выхожу. А они все еще толкутся в коридоре, света не зажигают. Гость мне вежливо: «Здравствуйте». Ну и я — подаю руку. Он пожал… Меня всю в жар и бросило. Девятнадцать лет прошло, а я его впотьмах по рукам узнала. Говорю: «Здравствуй, Филипп Андреевич!» Он аж отшатнулся. Шоха свет зажег. Филипп Андреевич улыбается, да только скулы свело, будто зеленое яблоко жует.

Не по себе ему. «Признала, — говорит. — Только я теперь не Филипп Андреевич». — «Как же величать прикажете?» — спрашиваю. Отшутился: «Много будешь знать — скоро состаришься. А я старух не люблю». Ну и я в долгу не осталась: «Безымянные-то только на кладбище под сгнившими крестами». — «Зла, — отвечает, — как мартовская кошка. Зови Иваном Ивановичем». На том и порешили. Говорю: «Имя православное, ничуть не хуже другого».

Чухлай! Вот уж с кем не чаял встретиться! Признаться, я надеялся, что прибыл кто-то из руководителей операции «Есаул» — доктор Хауфер или фон Креслер.

Надежда продолжала:

— Интересовался семьей Черногуза. «О том, — говорит, — что Степан пять лет тому сдох, знаю, и о том, что его дочери уехали из Степановки, тоже знаю. А ты вот добудь их адреса. И племянниц».

«Вырезал селами… Хочет вновь взяться за старое. Но от кого он доведался о смерти Черногуза? Может, бывал в здешних местах до войны? Тогда логично предположить, что Сугонюк давно работает с ним в паре».

— В Ростов собираются… — рассказывала Надежда. — Какой-то дружок у него там. Вначале хотел послать меня, потом передумал. Шоха показал свое медицинское свидетельство, после чего Филипп Андреевич решил: «Инвалиду войны сподручнее». И вот ходит Чухлай за мною по пятам. Плитку разжигаю, он тут как тут: «Дай помогу». Толку поросенку картошку, сидит напротив, пялит гляделки. «Вспоминала хоть?» Отвечаю: «Чуть не каждый день. Как берусь за лопату, так и вспоминаю: черенок-то короткими пальцами не обхватишь».

Он мне свое: «Я злым словам больше не верю. Ты мне тогда наплела про чекистов, я сдуру пощекотал тебя и потерял самого верного друга». Но не нравятся мне его глаза, — продолжала раздумчиво Надежда. — Мы, бабы, такие взгляды шкурой чувствуем. Втолковываю: «Старый посох сколько ни поливай, дуба не вырастет». Лишь ухмыляется: «В таких разговорах мы с тобою еще не поставили точку».