Обаятельное чудовище

И орал. Орал, что не хочу возвращаться в дом, где меня не ждут, где все подчинено чертовому культу чертового Глеба. Что лучше сдохну, чем пойду туда…

Мне приходится сглотнуть от той тяжести, которая опускается на грудь. Я никогда не говорил вслух о своих чувствах, и это оказывается тяжелее, чем предполагалось. Меня буквально душит от воспоминаний, глаза противно щиплет от слез.

— Он, не задумываясь, шагнул за мной на проезжую часть… — С болью выдыхаю. — Я побежал, издеваясь над ним и размахивая руками. Побежал. Глупый сопляк… Обернулся: вжух! Глухой хлопок.

Будто спичкой чиркнули. Вспышка, удар, и его больше нет. Нет этого занудного Глеба, от которого мне всегда хотелось избавиться. — Боль в груди нарастает, и я с трудом делаю вдох. — Его нет, а мне… не стало легче. Только хуже. Еще и родители… Они могли возненавидеть меня, наорать, наказать, поставить на мне крест. Но… они никак не отреагировали! Неужели они не видели моей вины? Я не понимал, за что они продолжают меня любить и терпеть? Почему молча все сносят? Тогда я сорвался с цепи…

Марта гладит меня, прижимается сильнее, и я слышу, как учащается ее дыхание.

Я закрываю глаза в попытке ни за что не пустить на волю жалкие слезы, но они все равно прорываются сквозь мои веки.

— Я делал непостижимые вещи, чтобы они меня наконец заметили. Мне нужен был их гнев. Нужно было их внимание. Но даже после смерти брата родители были увлечены Глебом больше всего остального. Памятник Глебушке, походы на могилку, фотографии по всему дому! Я не знал, что еще такого сделать, чтобы они подняли на меня свои лица и посмотрели мне в глаза.

Мать, выручая из меня из тюрьмы, даже слова плохого мне не сказала. Будто все нормально. Все тихо. «Хочешь съехать из дома? Пожалуйста. Только скажи отцу, сколько тебе нужно денег, и он даст».

Я замолкаю и уже про себя спрашиваю: «Почему она просто не могла меня обнять и сказать, что любит? Почему это было так сложно для нее? Неужели, никто все эти годы не видел, что я совсем один? Что у меня никого нет…»

— А я дорожу только воспоминаниями.

 — Срывающимся голосом говорит Марта. Ее пальчики впиваются в мою кожу. Она и сама будто съеживается, становится меньше. — Кроме них у меня ничего нет.

Она заметно напрягается. Долго молчит, а потом едва слышно произносит:

— С этим у меня очень сложно. Вокруг роскошь, достаток. Пожалуй, у меня есть все… Но воспоминания о друзьях — мое единственное богатство.

Марта больше не говорит ни слова. Мы молчим.

Я поделился, и мне стало легче.