Обережник

Оно, знаешь, когда котёл со смолой опрокидывается, смола не разбирает – кто гридень, а кто отрок, – рассудил Клек.

– Погубят Черняту. Всё равно, жаль его и людей, – не унимался Ждан.

– Своего ума другому не вставишь.

– Ну, будет вам слова на ветер бросать. Смотрите зорко, – приказал Воислав. – Я пойду ещё поговорю, может, образумлю олухов.

Батька спустился с заборола – так тут называли настил за частоколом, наподобие строительных лесов. Тройка бойцов опять замерла в наблюдении, но просто так смотреть было трудно, и Данила решил отвлечь напарников давно волновавшим его вопросом:

– А чего у Гуннара чудины забыли?

– Болтаешь много, – одёрнул Клек, но пояснил: – С Завидом у местного князька вроде какая-то обида.

Данила глянул, но не на лес, а во двор их маленькой крепости:

Клек покосился на купца и процедил что-то ругательное, кажется, по-скандинавски. Тот меж тем тоже поднялся на забороло, громким голосом, натренированным на вече, позвал Гуннара.

Викинг не замедлил явиться.

– Клянёшься ли ты, что пропустишь меня и моих людей, если мы поклянёмся, что не замешаны в обиде твоей?

– Я уже всё сказал, или ты глухой?

– Поклянись ещё раз, или мы останемся в крепости!

– Хорошо, я пропущу вас, если вы тоже поклянётесь, что не пошлёте весть в Холмгород не раньше чем через три дня.

Чернята оглянулся на Воислава, стоявшего на подворье, тот демонстративно смотрел на серое тяжёлое небо над амбаром.

– Поклянусь, – ответил купец.

– А ещё заплатишь пошлину небольшую за проход свободный, – поставил ещё одно условие викинг, – мехом али серебром.

– По три гривны с человека!

– Ох, не зря тебя Скрягой назвали, – возмутился Чернята. – Ну какие три гривны? Мы серебро всё распродали, мехов хороших не накупили, в долги влезли – и ногаты за человека отдать не сможем, разве что по паре беличьих шкурок.

– Ну и выдумщик ты, Чернята, чистый скоморох.

Викинг и купец торговались отчаянно. Как будто речь шла не о их жизнях, а об обыкновенном товаре. В итоге сошлись, что Черняка платит за себя и охранников по полгривны, а за челядь и приказчиков по четвертине. Переговоры заняли где-то часа два, но солнце висело ещё высоко, а нурманы с остальными разбойниками, видимо, решили потянуть до темноты.