Обещай мне

По сравнению с вечностью казались незначительными все обиды, сомнения и страхи. Выход можно найти из любой ситуации, пока продолжается жизнь, решил он.

Корт мысленно составил список аксиом, из которых предстояло сделать вывод.

Во-первых, он желает Филиппу, желает не менее пылко, чем в самом начале знакомства. Было что-то извращенно-сладостное в том, чтобы безоговорочно признать это, пусть даже перед самим собой.

Во-вторых, Сэндхерст сошел со сцены. Как бы сильно ни любила его Филиппа, он умер и похоронен, а значит, не стоит больше на пути.

Не сразу, но со временем воспоминания о его сладкоголосом пении изгладятся из ее памяти. Конечно, простить неверную жену трудно, но такое случается сплошь и рядом, и ему не грозит участь стать всеобщим посмешищем.

В-третьих, ясно как день, что им троим самое место друг подле друга. Что мешает им быть вместе? Только его уязвленное самолюбие, но если речь идет о воссоединении семьи, он проглотит столько этой горькой приправы, сколько потребуется.

Очевидно, у Филиппы слишком живое воображение и слишком горячая кровь, и, как чистокровную кобылку, ее нужно держать стреноженной. Теперь он знает, как легко вскружить ей голову, и будет за ней присматривать. Он стал старше, мудрее и легко справится с ней.

Корта не беспокоило, что о его скорой свадьбе уже объявлено в газетах. Он был уверен: как только Клер Броунлоу поймет, что он не хочет жениться на ней, она сама разорвет помолвку. Конечно, предстоящее объяснения будет неприятным, но такова уж участь джентльмена: его слово свято, и только леди может освободить от него.

Но чего ради Клер чинить ему препятствия? Их связала не страсть, а простой расчет, и потому единственный поцелуй, которым они обменялись, был невинным прикосновением губ во время помолвки в присутствии родителей невесты. Впервые за последние шесть лет Корт чувствовал надежду на счастливое будущее. Завтра, говорил он себе, завтра.

– В жизни не видел ничего прекраснее. Филиппа вздрогнула и подняла взгляд.

Она сидела на корточках перед цветочными горшками.

– Добрый господин, ваше замечание относится к моим цветам? – спросила она, скромно потупившись.

– И к ним тоже, – добродушно ответил Уорбек. Он стоял на пороге оранжереи, опершись плечом о дверной косяк и небрежно поигрывая тростью. Солнце било ему в спину, и были видны только общие очертания фигуры, но тем шире казались плечи, а глубокий низкий голос звучал волнующе.