Обещания и Гранаты

— Господи Иисусе. — Его дыхание резко касается моих мокрых волос, и свободной рукой он тянется за спину, закрывая кран.

Несколько минут никто из нас не двигается. Мы не разговариваем, окутанные коконом безопасной тишины, не желая быть первыми, кто разрушит ее.

Холод пробегает по моим рукам, заставляя меня дрожать, и он ухмыляется, наконец выходя из меня. Я вздрагиваю от внезапной потери, стараясь не обращать особого внимания на пропасть, которую оставляет во мне его отсутствие, задаваясь вопросом, насколько это будет похоже на то, когда мы занимались сексом в последний раз.

— Ты в порядке? — спрашивает он, ставя меня на ноги и делая шаг назад. Его пристальный взгляд скользит по мне, режим доктора в полном действии, когда он оценивает мое тело на предмет признаков расстройства. Палец касается шрама на моем бедре, и он хмурится, мрачный взгляд омрачает его черты. — Мне не следовало этого делать.

Я моргаю, бросая взгляд вниз, туда, где он прикасается ко мне, вытирая немного размазанной крови с моей кожи.

Одна бровь выгибается, и он сглатывает.

Это один слог, произнесенный в конце выдоха, наполненный неуверенностью. Я чувствую это, неуверенность, и на мгновение меня застает врасплох мысль о том, что такой смертоносный и могущественный человек, как Кэл, может когда-нибудь почувствовать себя уязвимым.

Кивнув, я накрываю его руку своей, поднимая ее туда, где я чувствую, как он вытекает из моих бедер.

— Мне нравится все, что ты делаешь со мной, — шепчу я, пытаясь выровнять игровое поле своим признанием, хотя мне физически больно потакать.

И все же, если бы Кэл Андерсон попросил меня вырвать мое кровоточащее сердце из груди и подать его ему на блюдечке с голубой каемочкой, я бы сделала так, не задавая вопросов. Я бы, наверное, попросила его проследить за операцией, чтобы убедиться, что я все делаю правильно.

Я просто не думаю, что он отвечает мне взаимностью.

— Ты не принимаешь противозачаточные средства, — невозмутимо говорит он. Это не вопрос, а утверждение, и властность, с которой он это говорит, заставляет меня задуматься.

— Нет, — говорю я, убирая прядь волос с плеча. — Папа никогда даже не позволял мне думать о сексе, не говоря уже о том, чтобы исследовать методы предотвращения осложнений от него.

Он ничего не говорит в течение нескольких мнгоновений, в течение которых мой пульс учащается, стучит в ушах. Я чувствую слабость, изнеможение и, по какой-то причине, презрение.

— Я назначу встречу с моим другом, и мы поможем тебе.