Обольститель и куртизанка

Она всегда была отчаянной наездницей. Я никогда не встречал у женщин такой страсти к верховой езде. В светских салонах Джоанна вела себя как истинная леди, но в седле была настоящей амазонкой. Оба раза роды дались ей нелегко. Я волновался за ее здоровье, пытался оберегать.

В словах Эрита слышалась горечь, ненависть к самому себе и жгучая тоска. Душа его, существование которой Оливия так долго отказывалась признать, исходила болью. Эрит винил себя в смерти жены, он долгие годы жил с этой ношей. Оливию охватил стыд.

«Надо было сразу догадаться», — упрекнула она себя. Перри рассказывал ей о смерти леди Эрит. Почему же она выслушала его так равнодушно, так бездумно? Ей довольно было голых фактов, подробности ее не интересовали.

Впрочем, тогда она была совсем другой женщиной.

Оливия понизила голос, стараясь скрыть бушевавшие в ней чувства.

— Конечно, она не послушалась и ускакала.

— Джоанна пришла в ярость, велела оседлать свою любимую кобылу и… — Пальцы Эрита сильнее, почти до боли, сдавили руки Оливии.

Его кадык дернулся. Серые глаза потемнели. — Какая глупость! Я дал ей полчаса, чтобы она успела усмирить свой гнев, а затем отправился следом. Джоанна любила ездить через парк одной и той же тропинкой, и я знал, где ее искать, — Эрит немного помолчал и продолжил хриплым сбивчивым голосом: — Вернее, думал, что знаю.

— Эрит… — прошептала Оливия. Ужас и боль нахлынули на нее, сдавили горло, не давая вздохнуть. В немом сочувствии она сжала пальцы графа.

— Я отправился следом, чтобы вернуть ее.

Свернул на узкую тропинку в лесу и… — У Эрита вырвался прерывистый вздох. — Должно быть, кобыла чего-то испугалась. Мы так и не смогли узнать, что произошло. Эта лошадь всегда была с норовом. Джоанна обожала лошадей, особенно своевольных, капризных, они приводили ее в восторг.

Так же страстно Джоанна любила и мужа, подумала Оливия. При мысли об этом сердце ее мучительно сжалось. Граф по-прежнему боготворил жену, несмотря на бесчисленные связи с падшими женщинами. После того как основа его мира рухнула, все попытки наполнить жизнь новым смыслом оказались тщетными.

Эрит заговорил с трудом, скрипучим голосом. Серые глаза затуманились, словно серебряные зеркала, когда он начал вспоминать тот далекий роковой день.

— Я услышал пронзительное ржание лошади. Несчастное животное сломало ногу и билось в агонии. — Эрит замер. Его рука стиснула пальцы Оливии. Какие бы ужасные картины ни проносились перед его глазами, он отлично сознавал, где он и с кем.