Обольститель и куртизанка

Ее призрак явился не для того, чтобы мстить или обвинять. Напротив, она излучала любовь и прощение. Эрит знал: теперь она его не покинет.

Ощущая в душе невероятную легкость, он пригласил Рому на верховую прогулку. Дочь, как обычно, завтракала вместе с ним в угрюмом молчании. Приглашение не вызвало у нее воодушевления. Впрочем, она никогда не проявляла особого интереса к тому, что исходило от отца. Когда Эрит вернулся домой из Вены, дочь встретила его с откровенной враждебностью, и с тех пор ее отношение к отцу не стало теплее.

До этого дня Эрит молча мирился с ее неприязнью, его терзало чувство вины. Но теперь он больше не мог бездействовать.

Он явился в Лондон, чтобы примириться с семьей. И отныне намеревался отдать все силы осуществлению этой цели.

Он напрасно обвинял себя все эти годы в смерти Джоанны. Это был страшный, трагический несчастный случай. Но ужасное отношение к детям было целиком его виной. Ошибкой. Возможно, непростительной. Пришло время загладить грехи.

Рома шумно сопела, когда, наконец, догнала отца.

Она была гораздо полнее матери. Насколько Эрит мог судить, большую часть времени она проводила лежа в кровати у себя в комнате, жадно глотая самые свежие романы и поглощая конфеты. Удивительно, как ей удалось сорвать банк — подцепить несравненного Томаса Рентона. Впрочем, изредка Эриту доводилось видеть, как его дочь смеется с кем-нибудь из друзей; тогда ему случайно приоткрывалась другая ее сторона, о которой он прежде не подозревал. Сопровождая дочь на бесконечные балы, составлявшие ее ночные развлечения, Эрит замечал, что она пользуется неизменным успехом.

— Ты помнишь свою мать, Рома? — спросил он, когда всадница поравнялась с ним.

Дочь смерила его угрюмым взглядом, однако за время, проведенное в Эрит-Хаусе, Эрит успел привыкнуть к ее неприкрытой враждебности.

— Тетя Селия рассказывала нам о ней. Мне было всего два года, когда мама умерла. — Похоже, Рома считала, что отцу это неизвестно.

— Разумеется, я помню, сколько тебе было лет, — мягко заметил граф.

 — А Уильяму сравнялось три. Я расскажу тебе о маме, если хочешь.

В голубых глазах Ромы мелькнуло выражение беззащитности. Как всегда, при виде этих глаз, опушенных густыми черными ресницами, у Эрита мучительно сжалось сердце: такие же точно глаза были и у его покойной жены. Но в следующее мгновение Рома уже сверлила отца колючим, непреклонным взглядом, так что граф усомнился, не привиделась ли ему затаенная боль в глубине ее глаз.

— Вам не было дела до моей матери.