Обольститель и куртизанка

— Нет, вы всего лишь человек, который ни во что не ставит других и заботится лишь о собственном удобстве.

— Это неправда. — Ему следовало бы рассердиться, но Эрит опешил от изумления.

— Правда. Разве вы когда-нибудь спрашивали Уильяма или меня, чего мы хотим? Разве предоставляли нам выбор хоть в чем-нибудь?

— Ты была ребенком, милая, — нежно возразил граф. Эрит выбрал ошибочный тон: дочь мгновенно ощетинилась.

— Теперь мне восемнадцать.

— Так ты хочешь вернуться домой?

Рома нерешительно молчала. Эрит задумался, хватит ли у нее упрямства, чтобы настоять на своем.

Наконец она мотнула головой:

— Нет. — И добавила с ноткой горечи: — Мне пришлось потратить почти всю жизнь, чтобы привлечь ваше внимание. Было бы, жаль так быстро его лишиться.

О да, малышка оказалась куда сильнее и жестче, чем он полагал. Сейчас она ничем не напоминала робкую молчунью, старавшуюся держаться незаметно как тень и не попадаться ему на глаза в Эрит-Хаусе.

Спешившись, он помог дочери сойти с лошади. Рома была ниже ростом и полнее Джоанны, и все же ее сходство с матерью бередило раны Эрита.

Теперь, когда дочь казалась оживленнее и смелее обычного, она еще больше напоминала мать. Потрясенный Эрит неожиданно увидел, что Рома настоящая красавица. Со своими желаниями, вкусами и амбициями, о которых он не имел ни малейшего представления.

Черт побери, как ему только удалось все так безнадежно запутать?

— Можно мне объяснить, почему я оставил тебя и Уильяма с Селией? — заговорил Эрит. Рома больше не проявляла враждебности, но граф не знал, сколько продлится затишье.

Какая злая ирония! Прославленный дипломат не знает, как умилостивить одну разгневанную, обиженную юную девушку. — Не потому, что я вас не любил.

— Почему вы вдруг стали таким милым? — недоверчиво поинтересовалась Рома.

Эрит невольно улыбнулся. Подозрительность дочери напомнила ему настороженность Оливии.

— Потому что я твой отец и хочу, чтобы ты почувствовала мою любовь.

Эти тихие слова отозвались болью в сердце Эрита. Великий Боже, если это так, вся его жизнь не стоит ни гроша!

Как горько думать, что Рома больше не верит ему.

Эрит знал, что дочь вправе упрекнуть его в бесчувственности. Его бегство она приняла за проявление равнодушия. Но беда в том, что не равнодушие, а невыносимая боль гнала его прочь от семьи. Боль утраты, невозможность забыть…

Рома испытующе взглянула на отца и сняла шляпу. Темные волосы, выбившись из гладкой прически, упали на щеки, еще не утратившие детской округлости.