Обольститель и куртизанка

Великолепные рубины и бриллианты на груди куртизанки дрожали, сверкая и искрясь в сиянии свечей.

Горькая обида мелькнула в ее глазах.

— Ты упиваешься тем, что сумел заставить меня испытать наслаждение, ведь это не удавалось никому до тебя. Вот что ты называешь любовью, — зло усмехнулась Оливия. — Это питает твое непомерное тщеславие.

О, его возлюбленная была отнюдь не глупа. Она хорошо знала, куда вонзить нож. Каждое слово Оливии будто срезало с него кожу, причиняя неимоверную боль.

Сердце Эрита глухо заколотилось.

Холодное отчаяние сдавило грудь. Ему потребовалось мучительное усилие, чтобы скрыть горечь.

— Ты думаешь, я воображаю себя благородным рыцарем, а тебя беспомощной жертвой?

Нетерпеливым движением Эрит сбросил узкий черный фрак и швырнул на изящный резной табурет. Его душило волнение.

Этот простой ответ привел Оливию в замешательство.

«Ох, Оливия, дорогая моя…»

Оливия задыхалась от бессильной ярости: Эрит разрушил броню, которой она себя окружила. Прочный кокон бесчувственности, хорошо знакомый самому графу.

Вот только сердце, надежно скрытое под толщей льда, медленно умирало.

Прекрасное лицо Оливии залила бледность.

— Я не останусь здесь, — прошептала она неподвижными губами.

— Останешься. — Эрит начал расстегивать жилет. К нему стала возвращаться уверенность, медленно, словно вязкий сладкий сироп, растекающийся по жилам. С Божьей помощью он выиграет эту битву. — Если бы ты действительно хотела уйти, ты бы давно это сделала.

— Мы заключили пари.

— Дьявольщина, ты осталась не из-за проклятого пари.

Довольно изображать, как тебя заботит, этот чертов спор. Этим ты никого не обманешь. Даже саму себя, хотя, надо признать, ты изрядно старалась.

От этих резких слов лицо Оливии словно окаменело. Эрит хмуро ожидал, что она начнет спорить, однако она только гордо вздернула подбородок.

— Если не ради пари, то почему я здесь? — В ее голосе слышался едкий сарказм. — Ради твоих прекрасных глаз?

— Я знаю, почему ты осталась. — Эрит сорвал с себя тяжелый французский, шелковый жилет и швырнул на табурет поверх фрака.

Потом сделал глубокий вдох, набираясь храбрости, и бросился с головой в омут. — Ты осталась, потому что любишь меня.

Оливия громко рассмеялась. Издевательский, презрительный смех прокатился по комнате, эхом отдаваясь от стен.

— Твоя самонадеянность не знает границ. Я не люблю мужчин. Я беру их к себе в постель, потакаю их капризам, но презираю их. — Насмешливое выражение ее лица сменилось гримасой отвращения.