Обольститель и куртизанка

Джулиан говорил с ней как с продажной девкой, с презренной шлюхой.

Усилием воли она попыталась овладеть собой. Вполне естественно, что Эрит впал в ярость, увидев дочь в обществе печально известной дамы полусвета. Оливия Рейнз совершила немало постыдного и порочного. Леди Роме следовало бы держаться подальше от такой особы. Но слышать, как Джулиан говорит об этом вслух, да еще в присутствии дочери, было мучительно больно. Слова упрека слетели с ее онемевших губ:

— Едва ли вы исправите дело, если будете реветь, как свирепый медведь.

— Как она вообще сюда попала, черт побери? — Эрит метнул на Оливию убийственный взгляд. — Дьявол, это ты ее пригласила?

Оливия оцепенела, вся кровь отлила от ее лица. Непослушными пальцами она нащупала позади себя спинку стула. Ноги вдруг стали ватными, в глазах потемнело. Стены комнаты закачались.

Этот мужчина совсем ее не знает. Как он мог говорить о своей любви, отказывая любимой женщине в благоразумии и осмотрительности? Как мог он вообразить, что она подвергнет опасности репутацию его дочери? Как мог, уверяя, что любит, обращаться с ней с таким жестоким презрением?

Оливия вцепилась в спинку стула, призывая на помощь все свои силы.

— Разумеется, я не приглашала леди Рому.

Эрит не обратил внимания на ее негодующий протест. Трясясь от ярости, он швырнул плащ и трость на диван.

— Не могу поверить, что вы поощряли легкомыслие моей дочери. Вам ли не знать, какими пагубными могут оказаться последствия. Вы бы это поняли, если бы дали себе труд хоть на минуту задуматься.

— Папа, вы несправедливы, — срывающимся голосом выпалила Рома. — Я…

— Рома, не защищай эту женщину. — Эрит с отвращением выплюнул последние слова, словно речь шла о чем-то мерзком и грязном. — Никогда больше не упоминай о ней при мне.

— Миледи, не нужно, — вмешалась Оливия, пытаясь отвести гнев Эрита от дочери, хотя сердце ее истекало кровью.

Ее слова достигли цели. Она невольно пошатнулась, когда испепеляющий, взгляд серебристых глаз Эрита обратился на нее.

— Вы перешли все границы пристойности, Оливия. И даже переступили пределы приемлемого.

Неужели этот самый человек нежно обнимал ее в ночь, когда она рыдала, рассказывая о предательстве брата? Ему она раскрыла свою душу? С ним смеялась и шутила, считая его своим другом? В это невозможно было поверить.

— Милорд, выслушайте меня, — настойчиво заговорила она. — Я не приглашала леди Рому.