Обретая любовь

Поэтому она легла на Колина сверху, прижавшись своим обнаженным телом к его обнаженному телу, и прошептала ему на ухо: – Твои сапоги уже чистые.

Она почувствовала, как он содрогнулся всем телом.

– Ты смыла всю кровь? – просипел он.

– Да, всю, – ответила Грейс.

Его ладонь легла ей на спину, губы изогнулись в улыбке. Грейс затаила дыхание: а вдруг он не осознает, кто она такая?

– Грейс, – выдохнул Колин. – Моя Грейс.

Она лежала не шелохнувшись, пока его дыхание не стало ровным. Он так и не проснулся. Затем аккуратно соскользнула с него и некоторое время размышляла.

Как видно, не так-то легко позабыть о войне, даже окончательно обосновавшись на берегу.

Наконец Грейс покинула кровать и прошла в туалетную комнату. Здесь она воспользовалась ночным горшком, установленным под небольшим стульчиком, после чего умылась. Было весьма любопытно обнаружить у себя на теле россыпь красных пятен – Колин словно разрисовал ее кожу своими губами.

Она также подмылась, и прикосновение к промежности вызвало легкое покалывание в этом месте, но отнюдь не боль.

Ее соски имели темно-розовый цвет – очевидно, от всех этих поцелуев. Закончив обзор собственного тела, Грейс надела ночную рубашку – фактически единственный оставшийся у нее наряд после того, как Колин привел в негодность два ее платья.

Ночная рубашка была пошита из шелка, который в зависимости от освещенности постоянно менял свой цвет – от молочно-белого до бледно-розового. Проблема заключалась в том, что Грейс просто не представляла, как можно предстать в подобном облачении перед мужчиной.

Хотя, в сущности, для того этот предмет одежды и был предназначен.

Поглядевшись в зеркало, Грейс пришла к выводу, что ночную рубашку лишь с большой натяжкой можно назвать настоящей одеждой. Подол не достигал даже щиколоток, а ткань была очень тонкой. Грейс скрестила руки на груди: нет, такой вид совершенно недопустим.

В следующую секунду ее внимание было привлечено даже не шорохом, а едва заметным движением воздуха. Обернувшись, она увидела поднявшегося Колина, прикрытого лишь простыней, обмотанной вокруг бедер.

Он улыбался ей, и его глаза светились каким-то необычайным светом, какого она прежде в них не видела.

– Колин, зачем ты снял повязку? – обеспокоилась Грейс.

– Сегодня как раз истекли предписанные полтора месяца, – ответил он. И, демонстрируя ей полосу черной материи, добавил: – Но выбрасывать повязку я пока не буду.

– Ты, наверно, видишь все как в тумане? – продолжала беспокоиться Грейс.