Обычная история

С каждым годом я все отчетливее понимаю, как самонадеянно думать, что это я ее воспитываю, защищаю, ращу… На самом деле все ровно наоборот. Сашка вытаскивала меня из таких чертогов отчаяния, самобичевания и вины, что словами не передать. Лишь она придавала мне силы в моменты, когда их неоткуда было взять. А потом уж и Ника подсуетилась…

— Я ее обидел, Саша. Это моя вина. И то, что вы не виделись так долго, моя вина тоже.

Сказал это, и тут же на себя взъелся. Потому как на хрена я это затеял? Уж не для того ли, чтобы дочь отпустила мои грехи? Что ж ты за слабак-то такой, а, Реутов?!

Пальцы немного дрожат.

Включаю поворотник. Начавший накрапывать дождь с каждой секундой усиливается. Льет так, что дворники, работающие в своем самом интенсивном режиме, справляются ровно настолько, чтобы я мог видеть желтую разметку — и больше ничего. Небо грохочет. Внутренности вибрируют. Сумрак окутывает округу зыбким дрожащим маревом. Желтые фонари не спасают, наоборот, нагоняют необъяснимой жути. Городок, в котором живет Кэт, кажется вымершим, несмотря на горящий в окнах домов свет и свору собак, выбежавших прямо под колеса на светофоре.

Притормаживаю. Распахнув зонт, выбегаю из машины, свободной рукой подхватываю дочь и на руках несу ее под козырек — лужи такие, что Сашке наверняка по колено будут.

Домофон на двери пиликает. Сложив зонт, взлетаю вверх по ступеням и едва не сталкиваюсь на площадке с огромным шкафом, выходящим из квартиры Кэт. Любовник? Помнится, она говорила, что таковой имеется. Почему-то я не воспринял ее слова всерьез.

Может, потому что всю нашу жизнь пребывал в уверенности, что я ее первый и последний мужчина, как-то упустив, что с тех пор, как я уверился в этой мысли, обстоятельства сильно изменились.

— Добрый день. Валеев Таир Усманович, — представляется незнакомец. Кэт хмыкает. Интересно, что ее насмешило.

— Реутов Виктор Валентинович.

Отмечаю, что, несмотря на достаточно ровный голос, руки мне Валеев не подает. Хочется, уподобившись Кэт, хмыкнуть. Но я молчу, стиснув челюсти так, что где-то в виске аж щелкает.

Презрение… Мне кажется, я с ним теперь сталкиваюсь повсеместно. Или такое ощущение создается именно потому, что я сам себя призираю?

— Александра! — царственно кивает моя дочь, протягивая руку здоровяку. И в этот момент его будто высеченное из камня лицо смягчается. Он садится на корточки, осторожно сжимает Сашкины пальчики и одаривает малую широкой улыбкой от уха до уха.

— Очень рад, Александра, наконец, с тобой познакомиться.