Одноклассники бывшими не бывают

Я и не могла проснуться — химические формулы держали меня на глубине, воткнув в кожу острые крюки. Это было самое страшное. Мальчик на моих руках обращался гоблином, рассыпался в прах или синел и переставал плакать.

Поэтому таблетки я бросила.

Говорили, что время лечит, но оно только присыпало пеплом и пылью, учило двигаться и жить так, чтобы не задевать больное место.

Времени требуется время.

А прямо сейчас невозможно ничего сделать, и я корчусь в своей пустой квартире, на кровати, обнимая подушку, пропитанную фантомным запахом волос Ильи.

Меня выворачивает, выгибает как бесноватую. Позвоночник трещит от тех поз, что я принимаю, стараясь избавиться от боли, словно она живет где-то в теле, а не в эфемерной душе.

Я царапаю ногтями матрас, пытаясь удержаться на этой стороне реальности, Кажется, еще чуть-чуть — и я упаду в черноту, в которой мне никогда не найти покоя.

Как такие простые вещи могут мучить так сильно? Почему нельзя сказать себе: «Не судьба. Будем жить дальше» — и спокойно жить дальше, приняв решение?

Почему я десять тысяч раз в минуту беру в руки телефон, чтобы опять и опять смотреть на его пустой экран? Почему бы мне не успокоиться?

Ни книги, ни фильмы не отвлекают меня надолго.

Мне кажется, я посмотрела уже половину серии и могу наградить себя одной проверкой сообщений. На всякий случай. Но часы снова и снова показывают, что прошла всего минута, а я ни черта не помню, что там происходило в этом сериале.

Ну же, чертово заклинание! Сейчас как раз убывающая луна, срабатывай же! Я не хочу его любить, не хочу! Пусть все пройдет!

Поскорее только, ладно? Иначе я не выдержу.

Просто не выдержу.

Кошачий корм в ярком пакете на кухонном столе, лоток в коридоре, коробка с одеяльцем в комнате — все напоминает о маленькой пушистой кошечке с мягким пузиком. Мне кажется, было бы легче, если бы я могла греть об нее руки. С кошками всегда легче.

По Соболеву я плакать не могу, зато когда я глажу пальцами подстилку в коробке, покрытую короткими шерстинками, из глаз вдруг начинают течь слезы.

— Я скучаю! — сообщаю я коробке. Вытаскиваю из нее одеяльце, прижимаю к себе и начинаю рыдать, буквально захлебываться слезами. — Я скучаю по тебе, моя кошечка, моя Пискля, маленькая моя! Я так по тебе скучаю…

Пушистая вредная зараза, оручая и кусачая, дворовая грязная кошка, как ты мне нужна сейчас, когда у меня вообще никого больше не осталось.

Одеяльце промокает от моих слез. Оно ужасно противно пахнет — кошкой, кормом и влажным картоном.