Одноклассники бывшими не бывают

 — Чертов эгоист! Ты все это время думал только о том, какой будет твоя жизнь! А о моей ты подумал? Меня ты спросил?! Моя жизнь может быть — другой?

— Так что? — он будто не услышал. — Любишь?

— Ты пропустил мимо ушей то, что я сказала?

— Любишь? — упрямо повторил он.

Или не соврала? Просто поторопилась? Потому что если он намерен думать только о себе, то я не хочу больше его любить!

— Мне уйти? — почему-то удивленно спросил он.

Он пожал плечами и стал спускаться по лестнице, так и оставив свою зубную щетку на окне.

— Кошку отдай! — кинула я ему в спину.

Он даже не обернулся:

Я ссыпалась по лестнице и вцепилась в его футболку, не затормозив его ни на секунду.

— Да как ты смеешь! — я попыталась отобрать Писклю, но он уворачивался, отворачивался и ускользал. — Немедленно отдай!

— Я ее нашел, значит, она моя, — продолжая спускаться пешком, заявил Соболев. — Ты все равно не хотела детей.

И он ускорился, бегом преодолевая пролет за пролетом.

Я сползла на холодные бетонные ступени, содрогаясь в сухих рыданиях.

Почему душевная боль так же сильна, как физическая? Как это вообще возможно?

Нами управляет разум, мы можем практически все в жизни изменить силой воли.

Но когда больно сердцу — нельзя приказать себе перестать чувствовать эту боль. Нельзя сказать — успокойся, перестань волноваться, перестань мучиться — и перестать.

Не получается. Можно перестать есть, пить, двигаться. Можно даже перестать дышать и умереть по своей воле, взяв верх даже над желанием тела изо всех сил оставаться в живых.

Но невозможно, немыслимо скрутить душевную боль в узел и снова стать спокойной.

И таблеток от нее нет.

Когда умер Андрюша, мне назначили рецептурные препараты. Тяжелые, сильные — они продавались только в определенных аптеках. Их доставали из запертого шкафчика, сначала очень внимательно разглядев рецепт и меня.

От них снились очень яркие сны. Счастливые. Я спала по двенадцать часов подряд и все это время качала на руках своего сына, кормила, вставала к нему ночами.

А потом просыпалась в реальности, где его не было и вспоминала об этом.

И все накатывала заново, даже сильнее прежнего, словно вся боль, отложенная на это время, копилась, пока я спала и вываливалась на меня одним куском, когда просыпалась.

С физической болью так не бывает. Она просто выключается на время.

Иногда мое горе пробивалось даже сквозь эти яркие глубокие сны, и я начинала плакать, не просыпаясь.