Одноклассники бывшими не бывают

Сейчас, когда Илья обнимал пальцами мои щиколотки и мурлыкал, целуя каждый пальчик, я понимала, что проиграла ту битву вчистую.

Это был нежный и долгий день — нам не нужно было ни торопиться обратно к одноклассникам, ни куда-то ехать, ни думать о грустном. У нас было все, что нужно для счастья: мы сами, еда, шампанское и крошечный бело-рыжий котенок.

Без котенка это счастье было бы не таким полным, даже в Париже.

На закате, когда солнце золотыми лучами пробило насквозь легкие светлые шторы, Илья хитро улыбнулся, достал планшет и вывел на нем фото с Эйфелевой башней.

— Видишь, мы вообще ничего не потеряли, — сказал он, с тихим звоном касаясь своим бокалом моего, а потом потянулся за поцелуем.

Кажется, я все-таки не прогадала, согласившись дать ему шанс.

«Я на рождающуюся луну — загадаю,

Чтобы любовь твоя ко мне рождалась…»

Никогда не верила в магию. Но почему-то тоненький серпик новорожденной луны заставлял меня вспоминать сочиненное больше пятнадцати лет назад заклинание.

Ведь если это любовь — то все меняется. Все становится серьезным.

Если это любовь — то нельзя просто сказать: «Уходи» и выключить телефон, как в юности.

Мы стали взрослыми людьми, на которых любовь накладывает обязательства, даже если предмет любви ничего не требует.

Нельзя сказать: «Сейчас мы вместе, а там посмотрим» и просто выбегать гулять по улицам за руку и целоваться, прячась за деревьями.

Надо как-то вмещать человека в свою жизнь. Выделять ему полку в шкафу и место для бритвы в ванной.

Когда-то я его любила. Так сильно, как умела.

Но и мужа я любила тоже. Иначе, более приземленно и реально.

Люблю ли я его сейчас?

Тоненький серпик плыл по темно-синему небу и был точно таким же, как полтора десятилетия назад. И так же ничего мне не обещал.

Илья набрал в шприц подогретое молоко и склонился к коробке, где у Пискли уже поселилась не только мать-уточка, но и наполненная теплой водой хирургическая перчатка, которая была назначена мамой номер два.

— Пей, котинька… — он гладил малышку по чистенькой и уже начавшей сиять шерстке. — Расти большой и самостоятельной кошкой. А как вырастешь, все-таки отпустишь нас в Париж, да, халёсенькая?

Я прижалась к его спине, целуя горячую кожу гладкого плеча.

— Месяца через три если только, к осени, — заметила я.