Его тут уважали и боялись, но, когда он лет тридцать назад уехал искать Греческое море и сгинул, никто о нем не печалился. А он, оказывается, и на Том Свете устроился еще лучше, чем на этом! Нашел-таки себе местечко, узнав о том, что его соратника Люта в Ладоге уже нет и возвращаться ему некуда. Да и зачем ему в Ладогу, если в полянской земле он сам в князья сесть ухитрился! Не все, выходит, врут басни, когда рассказывают, как удалой молодец женится на княжьей дочери и получает наследство ее отца.
— Да порешил он там всех этих князей Полянских! — говорил дед Путеня.
— Иначе кто б ему отдал эту княжью дочь! Бабка! — окликнул он свою старуху. — Не помнишь Улеба Зверя? Вот красавец-то был — отворотясь не наглядишься, без дрожи не вспомянешь! Рожа вся кривая, под шрамами ни бровей, ни носа не видать. То-то все княжьи дочери по нему обмирали, как бы не так!
— Да нам-то что? — Ладожане пожимали плечами. — Знать, полянам и такой князь пригодился.
Домагостю и прочим старейшинам тоже, конечно, было любопытно, зачем к ним пожаловали гости из такой далекой земли.
Но своего любопытства они не показывали так явно, как рыбаки, кузнецы и охотники. Устроив гостей на отдых, Домагость немедленно принялся готовить пир в честь их прибытия, на котором уже можно будет поговорить обо всем.
Милораду в это время мучило не столько любопытство, сколько озабоченность. Таких гостей, все равно что с Того Света, принять нужно как следует, а что тут прикажешь на стол ставить? Последние остатки жита были истрачены на пироги, хлебы и блины для купальских пиров и жертвоприношений, а до нового урожая еще предстояло с месяцок потерпеть без хлеба.
Выручил, как всегда, Волхов-батюшка. Волховские рыбаки издавна добывали осетра, сига, щуку, судака, леща, окуня, сома, налима, сырть,[28] плотву, ерша, ельца, корюшку. Живя на берегу большой реки, в окружении не слишком плодородных земель, ладожане привыкли видеть в Волхове своего главного кормильца, безотказного в любой год и зимой, и летом.
Промысел не прекращался ночью и в темноте велся с помощью огня: костер разжигали на берегу, а иной раз брали с собой в лодку факелы или даже особую железную жаровню. Крупную рыбу били острогой — ныряя или прямо с лодки. В особенном употреблении остроги были весной, во время нерестового хода, когда рыба, не такая пугливая, как в прочее время, скапливалась среди травяных зарослей на мелководье или на каменистых отмелях.
