Уж наградили боги Домагостя дочерями — какую ни возьми, одно загляденье! Хорошо, что от нее самой сейчас ничего не требовалось, — она была как во сне и не смогла бы ни слова путного вымолвить. В мыслях ее все смешалось — она походила на человека, внезапно разбуженного посреди яркого, захватывающего, счастливого сна и не способного сразу сообразить, где он находится на самом деле и что с ним. На домочадцев, родных и гостей Дивляна смотрела, будто оцепенев, и казалось, что ее и всех этих людей разделяет непроницаемая стена.
И этот полянин Белотур, что улыбается ей так приветливо и радостно, будто брат родной, не понимает, что его дружба несет ей горе горькое. Они все не понимают ее, а она не в силах им что-то объяснить, не имеет права, потому что правда как раз на их стороне. Отец распоряжается дочерями, исходя из надобностей рода в целом. А она дала себе слишком много воли… С детства Домагость бывал неизменно мягок и ласков с дочерями, позволял им почти все, чего им хотелось, и она уже думала, что так будет всегда и во всем.
Она привыкла к мысли, что ее не выдадут замуж насильно, и сделала свой выбор… Словно дети, они с Вольгой играли «в жениха и невесту»… и заигрались… Но вот игры кончились. В настоящей жизни судьба ее оставалась в руках родителей, которые решили по-своему. Даже сумей Дивляна справиться с потрясением, она не посмела бы ни упрекнуть отца, ни пожаловаться — он был в своем праве, и полной дуростью было с ее стороны думать как-то иначе!
Наконец Дивляне позволили уйти.
Она вышла в сени и там привалилась к бревенчатой стене, крепко закусив губу, чтобы не разреветься. Радужное сияние, в котором она жила последние месяцы и которое не смог погасить даже набег Игволодовой руси, все быстрее меркло, и на нее наступала, наваливалась тьма, плотнее смыкаясь вокруг. Мечты исчезли, первый же порыв ветра развеял их, будто дым от гаснущего костерка. До нее доходило: все это правда. Ее собираются выдать за какого-то Полянского князя, в такую даль, куда ворон костей не заносил, и никому нет дела до Вольги!
Дверь истобки открылась, показалась мать.
Несмотря на самый торжественный убор и обилие украшений, вид у нее был такой усталый, точно она не на пиру сидела, а деревья валила. Вместе с ней из истобки вырвался шум застолья, гудение голосов, смех, потом дверь стукнула и звуки снова стали глухими.
— Ступай наверх, — сказала Милорада, которая вышла посмотреть, что невеста будет делать. — А то уж больно вид у тебя нерадостный.
