Домагость с родичами приехали на ту давнюю свадьбу первыми и вместе со словеничами встречали невесту, которую брат ее Волегость вывел из лодьи, закрытую почти до ног белым покрывалом. Нарядный и веселый, он сам смотрелся женихом, и у Дивляны, стоявшей рядом с матерью и Яромилой, при виде него вдруг какая-то теплая волна прошла в груди, сильно забилось сердце… Знала бы она тогда, к чему все это приведет, — лучше бы отвернулась и не смотрела!"
"Здесь она стала Огнедевой и здесь видела Вольгу в последний раз. И разлука с ним сейчас значила для нее гораздо больше, чем даже честь, дарованная ей богами.
Эту честь Дивляна охотно променяла бы на счастье быть с ним — с тем, кто был в ее глазах единственным на свете настоящим мужчиной, за которым она пошла бы куда угодно, в глухие леса, в пустынь и дебрь. И пусть бы они жили там вдвоем всю жизнь, как первые люди на земле, пока не подрастут их дети и внуки, чтобы основать свой собственный род. Но боги, видно, не хотели этого…
— Пошли, Огнедева. — Приблизившийся к ней Велем кивнул на лодью.
— Мать Добролюта с тобой поедет и эта… Остролада Вышеславна. Нечего стоять, пора в путь трогаться. Не жди, не придет… никто. Он уж целый переход поди вдоль Ильмеря отмахал.
— Я и не жду, — равнодушно ответила Дивляна и забралась в лодью.
Она почему-то знала, что Вольги уже нет в Словенске, — об этом ей сказало ощущение пустоты, разлитое в воздухе. Даже, кажется, холоднее стало, будто с ним ее мир покинул сам Ярила. Да уж… С Перунова дня, говорят, ночь длинна да вода холодна…
Ладожане уже взялись за весла, когда на берегу показались мужчины.
Их было несколько: сам старейшина Вышеслав, неумытый, непричесанный, во вчерашней праздничной рубахе, помятой, забрызганной засохшей жертвенной кровью и залитой медовухой, торопясь, почти бежал от своей избы к лодьям, а за ним спешили его родичи. Прибыни, как сразу заметил Велем, среди них не было.
— Куда, куда… — задыхаясь, выговорил Вышеслав. — Вы куда… — Подбежав, он уцепился обеими руками за борт лодьи, будто хотел удержать.
— В такую рань… Голубчики мои… Вы что же это?
— Сон я видел, — с непреклонной суровостью ответил Велем. — Привиделся мне сам Волхов-батюшка и велел в путь пускаться спозаранку, а не то грозил дороги не дать, если долго буду потягиваться. Вот мы и снарядились. Да и чего дожидаться-то? Спасибо тебе за приют, за хлеб, за честь и за ласку. — Велем вежливо поклонился, хотя поблагодарить за все явные благодеяния Вышеслава успел вчера.
