Огневица

Беляна скатилась с полатей и кинулась в материны руки:

– Мамочка, мне такой страшный сон приснился!

– Ничего, – Бояна крепко-крепко прижала к себе дочь, глубоко вдыхая запах ее волос. – Это был всего лишь сон.

Бояна приоткрыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как мир вокруг пошел волнами, точно она оказалась под водой. Медленно истаял дом и разворошенная кровать Любавы. Последней исчезла Беляна, доверчиво глядящая на мать, и сердце Бояны чуть не разорвалось от потери.

Когда мир снова стал прежним, Бояна оказалась посреди совсем другой избы.

А напротив нее стояла беловолосая девушка в зеленом платье. Она мягко поглаживала ладони гостьи.

– Добро пожаловать в мой дом.

Храбр. Где-то в Нави

Храбр вышел на порог и потянулся до хруста, разминая спину.

Утренняя прохлада чуть пощипывала лицо, приятно освежая вспотевшее за ночь тело. Стояла сухая жара червеня, и ночи были грозовые, душные: простыни мешались и липли к коже, из-за чего к утру оказывались сбиты в ком, а то и сброшены на пол. Днем же царила еще более сильная духота.

И только в быстротечные минуты, когда Светозарная Сауле потягивалась со сна – розовела восходом на нежных щеках, ожидая, когда Перкунас выкует новое солнце и подвесит на крышу ее терема – лишь тогда удавалось вздохнуть полной грудью.

Храбр, как был, в одних подштанниках спустился с трех ступенек скрипучего крыльца и медленно пошел по холодной росе. Она затянула все вокруг поволокой, заставляющей каждую травинку сверкать, словно драгоценный камень смарагд. Над травой еще стелились обрывки тумана, прячущие ноги до щиколотки.

Храбру казалось, что он не идет, а плывет над землей, бестелесный и беззвучный. Его сердце полнилось покоем. За спиной мужчины возвышался маленький храм Светозарной, деревянный и всего с одним куполом, лемех которого сейчас сиял чистым серебром. Казалось бы, не чета белокаменным обиталищам богини, выстроенным в трех самых крупных городах Беловодья – Славгороде, Златоборске и горделивой столице Червене. Но от земли до полукруглого фронтона он был изукрашен тонкой резьбой, являющей разные истории – о людях и судьбах, о богах и их милости, о семье и детях. Храбр обернулся и спокойно улыбнулся, когда лучи восходящего солнца скользнули по лицам и рукам, сделав изображенных людей почти что живыми. Храбр сжал пальцы, жесткие и мозолистые, но по-прежнему помнившие каждый виток созданного ими узорочья.

Издалека приезжали люди, чтобы подивиться его работе и проникнуться тонкой душой этого места.