Огневица

– Кому, как не главе Школы Дейва, взять себе единственную во всем Беловодье женщину с искрой? Разве ты готов уступить ее кому-то другому?

– Я ей не хозяин, – Марий покачал головой. – Ей никто не хозяин. Я даже не уверен, что, когда она покорит Огнь-Камень, мне не придется тащить ее в Школу силой.

– Значит, она глупа, раз не понимает, что даст ей защита огненосцев.

– О нет. Она вспыльчива, упряма, порывиста – но отнюдь не глупа.

– Сегодня вечером у нас праздник. Он и тебя касается, если ты не забыл, – проворчал Дваэлис.

Старейшина налил себе кроваво-красного сока, чуть пригубил чашу и продолжил. – Я сам поговорю с девочкой и решу, какой ответ тебе дать.

Двое мужчин помолчали каждый о своем. Потом Дваэлис поднял чашу, и Марий коснулся ее своей. Колыхнулся сок, в полумраке и впрямь похожий на кровь. На вкус он был приторно-сладок, но эта сладость была единственной, которую Марий мог вкушать без отвращения.

С каждым глотком сердце Мария все сильнее сжимала тревога, имени которой он не мог найти.

– Эйре Дваэлис, – задумчиво проговорил он. – Расскажите мне о той самовиле, что выжила после встречи с Огнь-Камнем.

Дваэлис отпил еще «Небесной крови» и аккуратно вытер красную каплю с уголка рта костяшками пальцев. Помолчал.

– Она выжила, да… Это верно. Но стала иной, – мужчина поморщился и с усилием заморгал, точно сдерживая слезы. Видно, перемены, постигшие одну из тех, кого он равнял с богами, оказались слишком пугающими.

– Она почернела, Марий. Когда дева пришла к нам и заявила, что хочет испытать свои силы, она была точно осколок льда: с белой кожей, такой прозрачной, что под ней виднелись синеватые жилы; белоснежными, как у лаумы, волосами и ярко-голубыми глазами, сверкающими как снег в солнечный день.

Но когда она выбралась из пещеры, и мы увидели ее… От прекрасной крылатой девы осталось лишь обугленное тело. Ее волосы черными лохмотьями свисали до плеч. Глаза потемнели так, что зрачка стало не видно. Кожа ее трескалась и сочилась кровью и сукровицей. А ее крылья, – Дваэлис содрогнулся. – Ветры и камни… Их больше не было. Самовила шла гордо, спину держала ровно княжна. Но смогла лишь выйти на свет. Сделала два шага и рухнула, чтобы больше не подняться. Мы перенесли ее в дом зелейника, и он весь день, ночь и еще один день отпаивал ее снадобьями, унимающими боль, и смазывал ее раны целебными мазями.

– Мы не знаем, Марий. Она ушла. Исчезла в ту же ночь, как сумела встать на ноги.