Огневица

Привычные запахи корицы, пчелиного воска, жареного мяса и золотистых пирогов были едва ощутимы. Их напрочь забивала гарь тлеющей кожи и сожженного дерева. Кафтан Слада оказался исполосован так, что из прорех торчала окровавленная исподняя рубаха – самая обычная, воленская. От пышной бороды остались обгорелые клочья, на одной щеке и вовсе прожженные до розовеющей как у младенца кожи. Весь пол «Ладьи» усыпали цветные осколки и обрывки тканей. Во многих местах их цвет было не различить из-за подсыхающих бурых пятен.

Можно было ожидать от Слада, что он будет причитать и сокрушаться по поводу столь тяжелой раны его детища. Но Слад вместо того носился взад-вперед сполохом красного шарфа: раздавал одеяла, кувшины с чистой водой и улыбки, на которые, как прекрасно знал Марий, Пивовар был всегда очень щедр. К тому же, корчмарь где-то уже успел наварить душистого взвара с толикой успокоительных трав, которым его помощница сейчас отпаивала пострадавших.

– Чего застыл? – прикрикнул Слад на Мария, проносясь мимо.

Ждать от Мария улыбок и сбитня мог только полный идиот, да Слад и не о том просил старого друга. Близкое знакомство с магией лаум не могло не оставить след на дейвасе. Он не знал, делал ли еще кто-нибудь подобное до него, но упорно практиковался в лечении. Порой ему помогала Хранительница Серой Чащи, подсказывая, почему вода упрямится и не хочет течь исцеляющим потоком. Конечно, до лаум или даже до уровня ныне исчезнувших раган Марию было далеко, но затянуть легкие раны он вполне мог.

Марий сам не знал, сколько времени прошло. Только боль в натруженной спине и цветные пятна перед глазами заставили его ненадолго перевести дух. Дейвас не стал терять времени зря, а воспользовался перерывом и в несколько строчек уместил все случившееся – и неизвестного огненосца, и погибшую корчму – и отправил ворона с привязанной к лапке запиской в Червен. Буревестник и Светогор хотели, чтобы он отдохнул, но Пряхи, видно, имели свое мнение на сей счет, причудливо запутывая нитку его жизни.

Марий расправил плечи и вдохнул влажный воздух раннего утра, подсвеченный розовым сиянием неспешно пробуждающегося солнца. За его спиной скрипнула дверь, и на крыльцо, точнее, на то, что от него осталось, вышел Слад. Раскуроченные доски торчали как пеньки гнилых зубов. Пострадавшие, кто мог идти своим ходом, разбрелись по домам, зарекшись вовек пить где-то, кроме родной избы.