Окаянные девяностые

Русская контрразведка, судя по действиям наружки, пошла по ложному следу. Это придало уверенности Саттеру, и он заторопился.

Прозвучал первый звонок, и зрители потянулись в зал. Директор театра проводил американскую делегацию и Ванюкина в центральную ложу. Из нее партер был виден как на ладони, где-то там, среди публики должен был находиться «Артист». Саттер поискал его взглядом и обнаружил в первых рядах. Старые театральные связи агента сработали, и он оказался на почетном месте. Держался «Артист» по-прежнему расковано, продолжал что-то энергично обсуждать с собеседником, которого Саттер заметил еще в буфете.

Отзвенел последний, третий звонок, опоздавшие зрители заняли свои места. Зал медленно погрузился в таинственный полумрак, занавес раздвинулся, и со сцены полилась чарующая музыка Чайковского. Саттер не считал себя знатоком классического искусства, но мелодия и танец артистов балета не могли оставить равнодушным даже самое холодное сердце. Исполненные тонкой грации движения человеческого тела в гармонии с прекрасной музыкой затронули сентиментальные струны в душе Саттера.

Он на время отдался во власть искусства. Для провинциального театра постановка и исполнение оказались весьма недурны. Артисты играли с вдохновением, и благодарная публика то и дело взрывалась аплодисментами.

Подходил к концу первый акт балета. Саттер переключил внимание со сцены на ряд, где находился агент и мысленно просчитывал каждый шаг и каждое движение в заключительной части операции — обмена информацией. Он не имел права на ошибку, малейший промах грозил расшифровкой «Артиста» перед русской контрразведкой, а ему позорной высылкой из России.

Стих последний аккорд, публика взорвалась бурными аплодисментами. До моментальной явки с агентом оставалось всего несколько минут, и здесь Саттер почувствовал предательскую слабость в ногах, сказывались усталость и нервотрепка последних дней. Усилием воли он взял себя в руки и взглядом поискал тех, кто должен был прикрывать его и «Артиста». Дункан и сотрудники разведгруппы находились поблизости, их напряженные и сосредоточенные лица говорили о том, что им тоже приходится нелегко.

Раскованно держался лишь Смит, он непринужденно играл свою роль — отвлекал на себя внимание русской контрразведки. И здесь в дело вступил сам генконсул. Сославшись на недомогание, Грин извинился перед Ванюкиным, директором театра и направился на выход, за ним двинулась свита. На этот маневр американской разведки среагировала «студенческая пара».